Блокада - Лидия Леонидовна Слонимская

заставляет опасаться. Атмосфера, хотя и пожиже, но по сути та же, что в Ленинграде (равнодушие, отупление и пр.). Не сердись на меня. Не упрекай. Не я выдумал все это. Прими в расчет, что я ведь не вижу, что у вас делается, – поэтому и попадаю некстати со своими советами и указаниями. Письма наши расходятся. Да и ты не видишь моей жизни здесь и воображаешь, что я как сыр в масле. А я иногда очень и очень скучаю без своего спецпайка, своего дома, своих близких, единственных. Ты вот бранишься, а я даже сердиться не могу – я только жалею тебя, боюсь за тебя и Вовочку. От Коли телеграмма со всеми подписями, за исключением отчего-то тети Зины. Мамочка, слава Богу, жива, Дитя и Митя с нею. Письмо от Соллертинского – очень трогательное, он очень нас любит и даже посылку посылал через летчика, но тот не долетел (и посылку, вероятно, сам съел). Зовет в Новосибирск, но без зимних вещей туда нельзя. Нет помещений и пр. Вообще у меня теперь довольно ясное представление о том, что делается за кольцом Ленинграда. Везде неважно. В Барнауле, напр<имер>, была тьма – ни электр<ичества>, ни свечей, ни керосина, ни полена дров. Цены низкие – 20 р. кило картошки, но купить ничего на деньги нельзя, только в обмен. Зато у кого есть тряпки, хоть самые паршивые, тот богач. За рубашку – два ведра картошки. Твоя беличья шубка была бы курортом на месяц. И везде то же самое: в Перми, в Казани, в Вятке. Целую.

Постараемся уцелеть. И главное – быть вместе. Очень жутко в одиночку. Я здесь как на планете Марс. Надеюсь, что Вовочка, отдохнув, поправится. Но – нет худа без добра. Мне мерещилось другое: казалось, что судьба готовит нам нечто. Слава Богу, это-то миновало. Саша.

Добавочные пустяки (не сердись): не оставляй сволочам блокноты, тетрадки, машинку для чинки карандашей. Захвати маленькую книжку с адресами и телефонами (сообщи при оказии адреса Николая и Сазонова). Сбереги детские письма твоей бабушки и дяди Леона[210], флорентийские и швейцарские открытки, снимки «Юности поэта»[211]. Тетради с выписками (твоими) о театре Грибоедовской поры не нужны больше. Вообще все, что в шкафике-этажерке, – не нужно. Впрочем, если там конспекты лекций по драматургии, тогда нужно. Прости за мелочи. Но все это моя голова, т. е. деньги, наше будущее. Ибо я слаб, и духом и телом слаб, слаб. Ведь не барабанная же шкура Саша. Еще добавка (в голове сумбур, очень тороплюсь – и в поликлинику нужно, и к Вере Инбер) – забыл сообщить самое главное: завтра наконец возвращается Фадеев. Он очень мил со мной – видимо, ты произвела на него очень приятное впечатление. Увидим, однако, насколько далеко простирается его любезность. Завтра буду говорить с ним о двух вещах: 1) чтобы он разрешил гордиев узел с моей пропиской, 2) устроил бы тебе с Вовочкой самолет, пропуск в Москву и 20 лишних кило багажа для пушкинских реликвий. Обеспечь машину на аэродром и возьми, значит, с собой 60 кило (а не 45). Шубу все-таки не спускай за гроши, ибо здесь это капитал. Вовочка может напялить ее на себя сверх своего летнего. И ботинки мне нужны. Но имей в виду: если будет самолет, то не поехать нельзя. Поэтому жду телеграммы: к высаду готова. Тогда начну форсировать. А пока ориентирую свою просьбу на 15–20 авг<уста> (согласно твоим указаниям). Надеюсь, что угрозы лишить карточек оказались пуфом. Цензор говорит, что Авраменко вообще человек доброжелательный и, вероятно, просто не знал твоих обстоятельств. Одним словом, я уверен, что угроза не осуществилась. Карточку мамы поцеловал и перекрестил и спрятал вместе с твоей. Мы ссорились, а теперь очень, очень больно. Я, в сущности, был очень к ней привязан и так же чувствую себя осиротевшим – без «корней». Сбереги, голубчик, «корни», которые смотрят со стены. Сбереги. Очень горько отдавать на поругание сволочам. Саша еще раз.

Письмо второпях, не взыщи. Очень башка трещит. А скоро начало лекций в Лит<ературном> инст<итуте>. (У меня курсы по истории и теории драмы.) Плата 30–40 р. за лекцию. Да еще не выполнен заказ на морской рассказ под Станюковича (1000 р.). И еще договор с Гослитиздатом. Все мои ресурсы. Перечитал письмо, представил себе твое положение: абсолютное одиночество (даже Тамары нет), голод, дебри всяких юридических крючков, бумажек, оскаленные хари кругом и пр. И подумал: не бросить ли все и спасаться? М. б., все мои советы невпопад. Я высказать должен для твоей ориентации, чтобы ты не воображала никаких Эльдорадо. Вот, напр<имер>, я совсем без горячего. На нашей секции закрыли электричество (дают только ночью), не на чем вскипятить воду, а в столовой завтрак отменили. Таким образом, один обед и 700 г хлеба – больше ничего. Из книг (пишу на всякий случай) хотелось бы сохранить: Мольер (франц<узский>, с иллюстр<ациями>), Гоголь, Гербель «Русские поэты», экземпляры «Черниговцев» (украинские издания)[212]. О квартире. Не знаю правил квартплаты для командированных и эвакуированных. Узнай. Не сжигай корабли.

И письмо от 2 августа:

Милая Лидуша, на всякий случай сообщаю список книг для Академии наук: Амфитеатров 2 т., Андерсен 2 т., Эккерман «Разговоры с Гёте». Из Пушк<инского> Дома: Селезнев «Ист<ория> Лицея» (на этажерке около буфета). «Записки» Иордана[213] на Петровском. Если нельзя сдать, то, по крайней мере, сохрани. Иначе я навсегда отрезан от двух важнейших книжных источников. А мало ли что? М. б., вернемся. Пожалуйста! Ведь это не так уж далеко – только через мост. Прости, не сердись. Помнишь? Я сам не отнес только из-за неожиданной возни с управдомом. Саша.

Ведь я не думал, что все оставшееся обречено. Хотелось бы сохранить «Илиаду» Минского с надписью[214], «Одиссею» с подписью. Прости, голубчик, что нагружаю, когда и без того тяжело. Но как быть? Зачем отрезать будущее? Будет куча неприятностей.

Теперь расскажу, каков был Ленинград летом. Он был прекрасен как никогда. Он был чист и пуст. У нас на Дворцовой воздух по утрам, от реки и садов, был душистый, как в деревне. Красота улиц и зданий явилась вдруг особенно ярко и обнаженно, потому что почти не было людей. Вода, небо и архитектура. И вместе с тем Дворцовая площадь была как деревня. У нашего крана с раннего утра до вечера толпились женщины, полоскали белье, мыли посуду и зелень на суп – лебеду, ботву всякую. Милиция гоняла, но бесполезно, жизнь требовала своего. Продолжались обстрелы