Блокада - Лидия Леонидовна Слонимская

железная, да все же не очень. Твое письмо нас привело в отчаяние, ибо как же можно серьезно говорить о каких-то тысячах, которые я должна привезти и на которые ты явно рассчитываешь, или о том, что ехать вообще неизвестно куда, в пространство. Очень приятно слышать также, что я должна сбегать <…> искать разные твои тетрадки, и рукописи, и блокноты, везти шубу, которую ты не взял, потому что она тяжела, а кроме того, одеяла, наше всё, посуду, и всё это уложить в 20 кг. А мы сплошь голодны, вчера вот только были сыты, потому что продались три моих платья и 2 блузки, да у Вовы есть теперь (до 1 августа) ежедневно молоко за мою шубу. Ну ладно, все равно, надо как-то выплывать и дело делать. Жду дела и телеграммы и письма о деле. С Вовочкой тянуть нельзя – жизнеопасно. Целую. Л.

В начале августа получено было ответное письмо от 29 июля:

Милая Лидуша, потрясен известием о кончине мамы. Как ни были приготовлены к этому, а очень тяжело. Одни, одни, одни. Постараемся уцелеть, назло обстоятельствам. Надо скрепиться, сжав зубы, действовать, а главное – не думать, не думать. Не сердись на меня. Прими в расчет, что я здесь ничего не знаю и что ты не знаешь обо мне. Поверь: делаю, что только возможно. Фадеев был все время в отъезде, только сегодня приехал на заседание. Вернется окончательно на днях. Обещал помочь. Никакого письма не передавал. Без пропуска (выданного в Ленинграде) в Москве не прописывают. Вожусь с пропиской без конца, пока ничего не выходит – отказ. Тихонов ошибается – обстоятельства переменились. Потому я без карточек, без распределителя и, следовательно, без всяких средств. При этом отнюдь не могу считать себя здоровым. Изнурен бесконечными хлопотами, очередями, хождениями и пр. Ноги – как протезы, покрыты коричневыми пятнами. Постоянные головные бои (отчаянные). Положение ленинградцев, если они безденежные и не могут платить за гостиницу по 50 р. в сутки, очень неприятное. В столовой грубят, тяготятся, как нищими. Я все силы употребляю, чтобы выхлопотать прописку, устроить заработок и пр. Вчера наконец подписал договор с Гослитиздатом. Оборонная тема, 10 п<ечатных> л<истов>. Получу аванс (в виде исключения), но ничтожный. При отсутствии прописки и карточек прожиточный минимум 2000 р. в месяц. Если не удастся реализовать имущество в Ленинграде, то мы прогорим в 10 дней – и не знаю, что дальше. Между тем книги все же чего-нибудь да стоят. Шубу Вовочка должен надеть на себя, а свою оставить. Никаких зимних вещей здесь не достать. Документы из желтого чемодана абсолютно необходимы. Рукописи – это деньги. Оставил, не зная, что безопаснее – оставить или брать с собой. Целую. Саша.

Следующее письмо от Саши очень большое. Я исчерпаю здесь все письма от июля и потом перейду к последовательному повествованию. Вот длинное письмо от 31 июля 1942 года.

Милая Лидуша, тороплюсь, чтобы успеть отвезти письмо Вере Инбер[206], которая летит в Ленинград. Поэтому только о делах. Как охранить квартиру мамы? Пропишись, если не поздно, а на Петровском предъяви мою командировку от Театрального ин<ститу>та. Союз может, если захочет, помочь. Самое лучшее было бы продать все, что возможно, за любую цену, а что легче по весу (редкие книги, бумаги, комодик и пр.) переправить с помощью человека в квартиру Миши[207](ключ у Груздева) или в Пушк<инский> Дом. Даже карандаши, бумага, блокноты – все это ценность и здесь и повсюду. Жаль отдавать на съедение бандитам. О деньгах. Нельзя так нельзя. Но все же жутко. Я надеялся, что удастся что-нибудь выручить за имущество, надеялся не для себя, а для тебя с Вовочкой. Вам нужно отъесться, отдохнуть, а это возможно только в гостинице «Москва», где дадут и завтрак в 2 блюда, и обед в 2 блюда, и ужин в 2 блюда. Если сверх того писательская столовая и выдачи, то это настоящая сытость и курорт. А потом уже госпиталь для Вовочки, ибо госпиталь – это голодный режим. Но гост<иница> «Москва» – это 50–60 р., номер на двоих, плюс 50–60 еда на двоих, плюс рублей сорок в писательской столовой на двоих. Итого на двоих минимум 4 ½–5 тыс. в месяц. Этих денег у меня нет и не будет. А месяц такого курорта для тебя и для Вовочки необходим. Поэтому употреби все усилия, чтобы ничего зря не пропало из имущества – собери тысяч 5–6. Но сохрани на всякий случай кое-что из драгоценностей. Беспокоит вопрос о пишущей машинке. Это деньги и хлеб. Пиш<ущая> маш<инка> заперта в шкафу у Пфефферов. Получила ли ты ее от них? Вопрос о желтом чемодане. Я его оставил, не зная, что безопаснее: брать в неведомое путешествие (ведь я не знал, на что еду) или оставить в прочной (как мне казалось) квартире. Там аттестат зрелости, университетский диплом. Если не сможешь взять весь чемодан, то извлеки из него по крайней мере документы, рукописи, дневники, тетрадки с записями. Тетрадь с записями лекций о Достоевском, забытая на Петровском, – это прямо готовая статья о Достоевском и глава для книги, на кот<орую> у меня договор с Гослитиздатом (оборонная тема и притом мне по сердцу: «Образ России в русской литературе»). Эти рукописи вся наша надежда, все наше будущее. Да, так вот, необходимо обеспечить тебе с Вовочкой курорт с гост<инице> «Москва». Это избавит от мытарств с пропиской. Запасись пропуском в Москву от Военного совета. Обратись к Тихонову, если Союз не проявит активности. Я без пропуска хожу без конца по всяким инстанциям – и все без толку, не прописывают. Пересылают всё выше и выше – у меня уж и дыхания не хватает. Так до сих пор и не прописан, лишен карточек, распределителя. С завтрашнего дня Союз прекращает все льготы для ленинградских (завтраки, ужины, добавочный хлеб) и для тех, кто не в гостинице и не прописан, в том числе и для меня, наступает форменный голод. Вот какие беды при отсутствии пропуска. О дальнейших планах потом. Но, по-видимому, зимовать в Москве нельзя. Будет второй Ленинград. Надо в теплые края: Сталинабад, Алма-Ата и т. д. Там «Ленфильм» с Арнштамом[208]и Шкловский[209]. Я говорил со Шкловским, и он давал мне советы, как устроиться. Там жить можно: масло 200 р. и пр. Но надо запастись пакетами чая. За чай что угодно. Трудно только зарабатывать (как и везде). Я, однако, надеюсь на свои сценарные способности. А здесь уже намечается нечто такое, что