Блокада - Лидия Леонидовна Слонимская

Отъезд я могу оттянуть еще ненадолго, дай знать, куда же мне ехать, если не пустят в Москву. Мама в том же состоянии, хлопочу устроить ее в больницу. Продажа идет очень плохо, продает весь Ленинград. Постарайся через летчиков устроить посылку, люди так получают, ведь нам же очень плохо и трудно, или ты забыл нас? Я дольше конца июля сидеть здесь при таких условиях не в силах. Вовочкино здоровье опять сплоховало – боли и слабость. Раз я сейчас не уезжаю, то больше ни в какую организованную эвакуацию не попаду, только через райсовет, если не будет специального, экстренного, экстраординарного вызова из Москвы, а здесь Смольный даст самолет. Телеграфируй указания, проявись, наконец. От тебя за месяц одно письмо. Другие получают письма, а я знаю о тебе по рассказам. Оказии уже были (летчики и т. д.) не только на письма, но и на съестное. Саша, скорей, скорей дай знать. Целую тебя крепко. Твоя Л.

Ответ от 17-го числа пришел – не помню когда. Вот он:

Дорогая Лида, письмо через Кс<ению> Мих<айловну> получил. Телеграмма от Нины[191](в ответ на мое письмо), она в Лихославле, жива, здорова, беспокоится о бабушке. У меня появилась идея, не устроиться ли в Лихославле, забрав с собой и бабушку? Ты пишешь «или ты забыл нас». Так-то забыл, что только о вас и думаю. Но какой от этого прок? Что я могу сделать при отсутствии сношений? С посылками не так просто: надо иметь деньги и дружить с летчиками. И что послать? Ни крупы, ни сахару нет. Масло 700–800 г да и растает. Придумал только десяток яиц вкрутую (150 р.), кило картошки (65 р.) да белый хлеб из своего пайка. Но в данный момент у меня всего 120 р. (причем день в клубе обходится в 30 р., не считая выдач). Рассчитываю на Чагина[192], на что-нибудь. Мобилизуй как можно больше денег, считая по 2000 р. в месяц на человека. Привози зимние вещи. Здесь буквально ничего нельзя достать – хуже, чем в Ленинграде. Как быть с моей шубой? Не может ли Вовочка напялить ее на себя в дорогу? Скорей выбирайтесь из Ленинграда. Зима в Москве будет ужасная, надо будет еще куда-то уезжать. И, кажется, лучше всего поблизости, в тот же Лихославль. Забыл массу мелочей, без которых скучаю: запонки, машинку для точения карандашей, тетрадь папиросной бумаги на Петровском, на полках, тетрадь с конспектами лекций, небольшого формата, желтенькая на Петровск<ом>, там же Достоевский и пр. для Театр<ального> института. И конечно, очень скверно, что не взял шубы. Но что было делать без машины? У вас обязательно должна быть машина, на аэродром и не дотащить. И еще прошу вернуть книги в Академию. Итак, вот выводы из всего: 1) из Ленинграда уезжать как можно скорее, пока есть возможность; 2) куда – безразлично, хотя бы в Хвойную, Боровичи, Лихославль, Кострому и пр. Везде найду вас; 3) на зиму оставаться в Москве рискованно – придется все равно уезжать; 4) ехать с деньгами, захватив с собой бабушку; 5) если в Москву, то требовать пропуск из Смольного, иначе не пропишут здесь (я так и не могу прописаться, хожу в милицию без конца, беру бумажки из Союза и пр. – ничего не выходит, не прописывают). Нас всех ужасно подвели, сидим без карточек, без распределителя писательского), из-за отсутствия прописки. Телеграфируй. Я не «беспечен» относительно вас. Не думай так. Правда, я сыт, но сыт как-то невкусно. Скучаю без каши, без масла, без сахару, без чаю (чаю абсолютно нет, захвати с собой). Постарайся раздобыть за деньги ботинки на Вовочкину ногу. Я без сапог, чинить не берут. Саша.

18-го июля уехала моя подруга Тамара Барыкова – на катере, через Ладогу. Последний раз подбежала к моему окну, под которым столько раз останавливалась, чтобы перекинуться со мной словечком, держа в руке ведро, только что наполненное водой у нашего крана (вся Мойка бегала за водой к этому крану). Очевидно, первоначально отъезд ее был назначен на 16-е, потому что мое письмо, отправленное с ней, помечено 15-м. Вот это письмо:

Дорогой Сашенька! Завтра уезжает в Вятку Тамара, отправляю письмо с ней: остаюсь здесь совсем одна. Уехали все. У нас бывает Тамара Липавская. Твое письмо получили вчера, ужасно обрадовались, но и разочаровались, не найдя в нем никаких указаний для себя. Получил ты мое письмо через Фадеева. Он обещал мне устроить вызов в Москву, но я не верю и, во всяком случае, постараюсь не двигаться, пока нет от тебя никакого маршрута. Говорю «постараюсь», п<отому> ч<то> меня хотели выгнать 7-го, угрожали лишением столовой и т. д. Но я, поскандалив с Авраменкой, осталась. Со мной он был относительно вежлив, а Татьяне Григорьевне Гнедич[193], отказавшейся ехать, заорал, что она «нахалка, желает жить на иждивении Союза» и т. д. Кое-как мы прожили этот месяц с двумя обедами на троих. Никакого спецпайка, никакой посылки от Миши (т. е. была от него посылка, только его прислуге). Изголодались мы опять зверски, мама больна поносом, я все за ней убираю и мою. Морально она тоже сдала, то упрекает меня, то плачет и называет «мученицей». Наконец завтра, после бесконечных хлопот и беготни, ее возьмут (обещали) в больницу для хроников. Союз, конечно, не помог ни на волос, я сама все сделала в горздраве. Кстати, пока не забыла, эвакуация для меня теперь только в одном неизвестном направлении (т. е. с тобой не соединиться), если только не будет специального вызова и требования самолета из Москвы. Твоя «командировка» только тогда лишилась бы кавычек, если б на ней была виза Лен<инградского> военного совета. В Ленинград тебе не вернуться, как говорят все авторитетные люди. Тихонов уговаривает меня скорей-скорей отсюда выехать, пугает всякими ужасами. Но я, пока не лишат продовольствия и пока не сколотили хотя бы трех тысяч на двоих на отъезд, решила не ехать и стараться из всех сил проделать все, ибо ничто не сохранится, никак, ни при каких бронях. Еще три тысячи у меня уже были, но сегодня истратила две на неприкосновенный запас крупы (2 кг) на случай совсем «пожарный». Без этого нельзя оставаться. Ордер на квартиру (временный!) я получила наконец, после вмешательства в это дело юрисконсульта Приморского райсовета. Тот управхоз уже в тюрьме, сейчас женщина, получше. Последнее время Вовочка стал очень плох, очень мучается почками, у него сделался нефрит, завтра консилиум в поликлинике с врачом Роде и профессором. Его преследует квартальный, подбирается