Блокада - Лидия Леонидовна Слонимская

и всем этим мы возместили отсутствие ее обеда. Она продолжала питаться, как раньше, только все это, конечно, было далеко не полезно для ее поноса (диеты я никак, ниоткуда не могла взять), и он понемногу изнурял ее все сильнее и сильнее. Мама стала раздражительна и зла, срывалась и я (одно мне оправдание, что я была доведена до предела своих физических и душевных сил и не могла разорваться на двоих, и сына я любила больше, чем ее…), и вот я ей, несчастной, кроткой, терпеливой, прекрасной моей старушке, говорила какую-нибудь резкость или отвечала нетерпеливо, а она мне кричит в ответ: «За что ты меня ненавидишь? Как ты не понимаешь, что я умирающая?!» Но я же не ненавидела. У меня только ласки не было, но я делала все, что была должна. А тут еще раз как-то велела мне разыскать в шкафу какие-то Динины ложки. Она хотела разделить их пополам со мной. Насилу нашла я их среди белья, всего 12 штук, а маме помнилось или вообразилось, что их было 24, и она (у нее совсем уже всё в голове мешалось) стала обвинять меня чуть не в краже. Будь она немного здоровее, она ужаснулась бы своим словам, но она уже ничего не понимала в минуты раздражения. Когда она успокоилась, она сказала мне: «Прости меня». Но Вовочка не простил ей этих несчастных ложек. Он разлюбил бабушку. Нет, не разлюбил, а отдалился. И как же она была одинока, моя бедная, бедная мама! Целый день одна, мы всё по делам, всё в бегах. Убрать некому, подать некому. Утром ей ставилось всё, что нужно, всё убиралось, но часов до четырех она лежала одна. И только с четырех снова начиналась около нее жизнь.

За этот период я пятнадцать раз ходила в какой-то жилотдел за ордером на эти две комнаты в квартире Пфефферов и наконец добилась временного! Из жилотдела, который был где-то около Каменноостровского, я шла по Геслеровскому на Петровский. Геслеровский (где был зимой Вовочкин Всевобуч) представлял собой сплошные развалины. На Петровском я все сохранившиеся вещи с квартиры Седых и от Николаевских стаскивала в эти две комнаты у Пфефферов – свивала новое гнездо, с декабря <1941 г.> третье по счету. А с Петровского в Штаб я носила дрова (ломаную мебель и поленья от купленных Сашей бревен – отпиливала сама одноручной пилой – новая мука!). И так проходил день. И надо было еще торговать, менять. Стряпал мальчик.

В начале июля объявили перерегистрацию паспортов. По месту прописки мы должны были перерегистрироваться где-то на набережной Малой Невки, на заводе «Вулкан». Никогда не забуду страха, который я там пережила. С 6 часов вечера и до 12 ночи сидели мы на этом заводе. И меня давно вызвали и отдали мой паспорт, а мальчика не вызывают. Мне казалось, что тут где-то затесался квартальный Титов, что опять он выдумывает про дезертирство, что мальчика отсюда не выпустят, куда-то поведут… Наконец его вызвали. Всё благополучно. Но уже было 12 часов ночи, ночных пропусков у нас нет, а идти через весь город, по Васильевскому, потому что Биржевой мост закрыт на починку. (Раз я там скакала над водой. Мешок свой бросила вперед, а рабочий подал мне руку.) И вот мы пошли. Патруль останавливает, мы объясняем, умоляем – пропускают. Добежали до Дворцового моста – сейчас будут разводить. Бросились, перебежали, и сейчас же мост поднялся. Пришли домой, из темноты стон, плач. Оказывается, вскоре после нашего ухода мама сошла на горшок, а обратно лечь не было сил, упала, все разлила и лежит мокрая, продрогшая все эти часы на полу! О Боже мой! Она была кожа да кости, но она была большая, тяжелая. Поднять нет сил. Наверно, минут десять втаскивала я ее обратно на кровать, сначала верхнюю часть туловища, потом ноги. Она изо всех сил старалась мне помочь, но от этого получалось только хуже. Наконец втащила, обмыла, надела чистое, накормила, она согрелась и уснула.

Мама порадовала нас приятным сюрпризом: в наше отсутствие подходила к окну Анна Эд<уардовна> Каразина, Тамарина тетка, и бросила на подоконник 200 г масла за 250 р. Мы все поели хлеба с этим маслом.

Приблизительно в этот же период, в конце июня или в начале июля, явилась к нам Ир<ина> Бор<исовна> Островская, новая жена П. Ю. Шмидта и моя бывшая приятельница. В начале декабря, когда слег Саша и у меня еще не были мобилизованы средства, я взяла у них в долг 500 р. Тогда эти 500 р. равнялись килограмму хлеба с довеском. Ни зимой, ни весной я не могла этих денег отдать, каждая сотня нужна была мне на питание моих больных. А тут Шмидты собрались уезжать, и Ирина явилась требовать эти деньги. Я и теперь не могла их отдать, я была одна с двумя больными, а они оба были здоровы. Ирина вошла с решительным видом и, отлично зная, что за ширмами лежит больная мама, не только не подумала сказать: «Здравствуйте, Елена Иосифовна», но сразу принялась в повышенном тоне говорить об этом долге. Я ответила, что денег сейчас у меня нет, что вышлю им в Боровое. «Нет, отдай сейчас. Если нет денег, дай эквивалент, хотя бы шубу беличью или кольца». – «Нет, шубы я не отдам. А если тебе нужны деньги, продай нашу мебель». (У них уже много лет стояла наша крытая красным плюшем мебель, за которую мы никогда не получили ни копейки и ни разу им об этом не напомнили.) Ирина, возмущенная, встала: «Это твои последние слова?» – «Последние». Тогда она повернулась к Вовочке: «До свиданья. Желаю вам не попасть в мясорубку», – и ушла. Со мной она не попрощалась. Так кончилась многолетняя дружба.

Я бы, может быть, простила ей это бессердечное приставание с ножом к горлу из-за 500 р., без которых они отлично могли обойтись и обошлись, – приставание в то время, когда я билась одна как рыба об лед; но грубости по отношению к маме, крика в присутствии умирающего человека (Ирина это знала!) и фразы «желаю вам не попасть в мясорубку», сказанной ледяным и ироническим тоном, – этого я не простила и сейчас, хоть Ирина и сошла с ума и сидит у Бари[189]. Потом она стала бомбардировать Сашу письмами из Борового об этих 500 р. По этому поводу Саша писал мне из Москвы:

С какой стати я буду переписываться со Шмидтами? Их поведение далеко не дружеское. Бывают случаи,