Блокада - Лидия Леонидовна Слонимская

Надо сказать, что город за зиму покрылся действительно такой толстой коркой льда, что без усиленного труда очистить его было невозможно, – но употребляли бы на это сытый, бездействующий гарнизон, а не несчастное, полумертвое население! А очистить было необходимо: ведь с декабря канализация не работала, и весной Ленинград был бы весь затоплен растаявшими экскрементами. Я в это время все ходила за Сашиной пенсией на Петроградскую сторону – пыталась получить за всю зиму первый раз. На Большом проспекте лед был толщиной в 3–4 метра, и когда я раз дошла до сколотого места, то должна была попросить какого-то мужчину, чтоб он помог мне соскочить, – колени мои плохо сгибались.

Наконец наступили долгожданные именины и Пасха – 5 апреля, весна, возврат к жизни. Встретили мы праздник бомбежкой – первой с 3 декабря. Начали бомбить в 4 часа 4-го числа. Вовочка видел, как от германских самолетов отрывались один за другим черные цилиндры и разрывались где-то в стороне Галерной. В пасхальную ночь бомбили несколько часов подряд – точно ждали, подлецы, этой ночи! Но в самую Пасху было тихо и светило и грело солнце. С утра мы с мальчиком взялись за стряпню, был пущен в ход «неприкосновенный» запас из Фомушкиной корзинки (из-за которого было столько слез!) и была наготовлена чудесная (действительно очень вкусная) пасха из пшена, со сливочным маслом и сахаром (понемножку), с изюмом, душистая. Пряники из макарон с каплей муки – тоже вышли очень хорошие, они заменяли кулич. Желе с лимонным духом, студень из столярного клея. И ко всему этому еще обед из столовой, – а там для праздника дали по ложке мясных консервов.

Как только все было готово, папе и маме были собраны подарки из всех этих прелестей и отнесены в госпиталь. Маме понес мальчик, Саше – я. Они были вне себя от восторга, словом, недаром я берегла и отстаивала именинный запас. Вечером была Тамара. Была накормлена всем. Пасху ела как завороженная, а мне подарила ломтик белой булочки. Где достала? Наверно, обменяла свой черный <хлеб>. И так нам было уютно, тепло, сытно, весело, я же была счастлива, как ни в одни свои именины во всю мою жизнь. Но я тогда не знала, что это был действительно последний счастливый день моей жизни!

Числа 10-го вернулись домой мама и Саша, и кончилась наша задушевная жизнь вдвоем. Мама лежала в постели, уже не вставая, Саша немного двигался и выходил даже на улицу. Мальчик то ходил, то лежал, но больше лежал. В столовую уже неизменно ходила я, как и по всем делам мамы, Саши, своим и мальчика.

В этот период в наш фасад ударило два снаряда – один под крышу далеко от нас, другой близко, в стену по ту сторону ворот. Но вот иду я раз из столовой, перестояв там в очереди обстрел, сворачиваю на Мойку и вдруг слышу – везде сметают стекла. Я поглядела – мне показалось, что больше всего метут на той стороне, у Капеллы. Думаю, слава Богу, это не у нас. Но только завернула за угол на площадь – Боже мой. Стекла лежат толстым слоем, почти под нашими окнами яма, а наши окна – их нет! Ни стекол, ни рам – дыры. Я подбежала, крикнула: «Вовочка! Мама!» И из глубины комнаты мне в ответ: «Мы тут, живы, живы!» Я бросилась бегом. В комнате я нашла полный разгром. На полу мелкие предметы, книги, груды стекла, куски рам. Разные осколки валялись даже у противоположной стены: куски стекла летели через всю громадную 55-метровую комнату, втыкаясь в картины, в стены и падая дождем вниз. Картины, висевшие на продольной стене, были все как бы исчирканы; картины, которые были против окон, продраны и проколоты. Я вынесла из комнаты несколько ведер стекол и известки. Мама и Володинька остались целы потому, что их кровати стояли вдоль той стены, ближайшее окно к которой было еще с осени зафанерено и снаружи и внутри, и все стекла осыпались туда как в ящик. Если бы не эта фанера, они были бы жестоко изранены, потому что это окно было ближайшее к месту разрыва – снаряд упал чуть правее его, на тротуар. Но тем не менее мама и мальчик были засыпаны мелкими стеклами и известкой, но уже летевшими слабо, рикошетом от задней стены. Саша уцелел только благодаря тому, что вообще отсутствовал. Будь он дома, он был бы убит, потому что мы с ним всегда сидели и занимались у этого единственного светлого окна, за столиком. Вся масса стекол и куски рам обрушились бы на него.

И вот с тех пор – с середины апреля, – когда еще стояли морозы, дул холодный ветер и, бывало, шел снег, – мы остались, и так уже до самого конца, с разбитыми стеклами, без первой рамы, с громадной дырой на улицу. От второй рамы уцелел угол и форточка и даже стекло к ней, потому что она была только притворена. Дворник частью заделал нам окно фанерой (стекол не было), оставив только небольшое пространство, чтобы хоть каплю проникал свет. И так мы и дожили – во мраке и холоде, с двумя лежачими больными – до самого лета.

Когда-то в начале апреля я, видимо, писала в Москву Сереже Бонди[173] с просьбой чем-нибудь нам помочь, ибо у меня имеется его ответ, датированный 23 апреля. Вот он:

Милые и дорогие Лидия Леонидовна, Александр Леонидович и Вовочка! Пользуясь оказией, чтобы написать Вам. На днях в Ленинграде будет Н. С. Тихонов вместе с Фадеевым[174]. Они взяли на себя обязательство чем можно помочь Вам: вывезти Вас из Ленинграда (если Вы хотите и можете) или на месте помочь. Лидия Леонидовна, дорогая, Вы, вероятно, увидите Тихонова – напомните ему (если это понадобится) наш разговор сегодня в Союзе писателей, когда он говорил, что всё, что можно, они сделают для Александра Леонидовича. Поговорите с ним полюбезнее, он производит очень приятное и благожелательное впечатление. Господи! Вот-те горе, до чего мы дожили! На Ваше письмо, Лидия Леонидовна (которое я получил больше недели назад), – я ничего не мог ответить по существу, а Союз не собирается еще посылать ничего (нет сообщения), а во-вторых, меня уверили, что в недавно посланной большой продовольственной посылке писателям Вы должны были принять участие, т. к. имя Александра Леонидовича стоит одним из первых среди тех, о ком сейчас беспокоится Союз писателей в