Блокада - Лидия Леонидовна Слонимская

Это последнее письмо с улицы Пестеля.

Пока Саша и мама находились в госпиталях, мы с мальчиком жили душа в душу, любя друг друга, как любилось только в блокаду, отдыхая, утешаясь заботой друг о друге и радуясь маленьким, но громадным радостям: лишним куском во рту друг у друга, теплом у печурки, вечерним чтением при свете коптилки, мирной беседой, благополучно прожитым днем. Даже смех бывал между нами. Еще с января я стала считать дни, оставшиеся до именин, до весны, до спасения, как я твердо верила, и веру эту внушала мальчику. Иногда я нарочно пропускала несколько дней, не считая, чтобы заметнее была разница. Считала всегда перед сном, в постели, и объявляла Вовочке, сколько осталось. К нам приходили гости: моя Тамара и раз пришла Александра Никол<аевна> Миклашевская. Ее муж, Игорь Сергеевич Миклашевский, инженер, композитор, дирижер, талантливейший, умный, образованный человек, только что умер в «Астории», пройдя положенный путь муки голода и сумасшествия. Незадолго перед этим он высидел 18 месяцев в тюрьме и вышел оттуда недорванный физически и психически[171], но успел все-таки дать несколько концертов в Филармонии и Капелле. Он умер без нее, она нашла его голый труп под лестницей. Ей удалось с помощью Союза композиторов похоронить его на Волковом, она звала меня на похороны, но я не могла пойти – в этот самый день я отвозила маму в ту же «Асторию». Потом я встретила ее во дворе Капеллы, где она это время жила, а я брала уже там, а не на Волынском воду в подвале, – и вот она пришла к нам в Штаб. Мы с Вовочкой были счастливы, что как раз мне выдали мой подарок из Москвы, и мы угостили ее на славу – сладким чаем со сгущенным молоком, печеньем, вафлями, – для блокады фантастично. Эти вещи были необычны, что даже как-то плохо воспринимались и черный хлеб казался самым вкусным, самым драгоценным, что только может быть. Казалось, был бы хлеб – и больше ничего не надо. Когда у нас в декабре варилась каша из засолодевшего ячменя – отвратительное, грязное, но очень питательное кушанье – и Тамара раз его поела, она пришла в неописуемое восхищение, и мы с ней всё говорили, как плохо, глупо и дорого мы питались в мирное время: на еду (разные деликатесы) уходила пропасть денег, тогда как можно было питаться на гроши и несравненно лучше – ячменем, овсом, вообще покупать в фуражных лавках, а не в «гастрономах». Пожалуй, мы были правы.

В начале марта, с наступлением весны, открылась кампания по сколке льда и очистке города. Все, от мала до велика, должны были принимать в этом участие. Стариков, старух, малых детей вооружали лопатами и гнали на работу. Напрасно некоторые писатели расписывали потом какой-то «энтузиазм», с которым будто бы шли на работу люди. Может быть, нашлось несколько сытых бездельников, фанфаронов и притворщиков, которые изображали «энтузиазм», чтобы попасть в газету. Но «вообще люди» («простые люди») шли на сколку льда с проклятиями, слезами и стоном. Я отвертелась от этой муки (по моим обстоятельствам заниматься еще колкой льда было совершенно немыслимо) только благодаря тому, что на Петровском – по месту прописки – я не жила, а в Штабе, во-первых, знали, что я не домохозяйка, а главным образом потому, что комендант (Рудзь) был порядочный человек, не садист. Саша и мама были больные люди. Оставался мальчик, тоже больной и изможденный, но он кое-как ходил, и все видели всё. Если бы хозяйничал один Рудзь, он бы Вовочку не тронул, но тут вмешалась штабная «активистка» – старая, отвратительная баба. Она ненавидела маму и нас за «богатство» и интеллигентность. Как не причинить зла, если есть возможность? Я отстаивала его как могла, побежала к врачам за справками, но справки не поспели вовремя. Я с наслаждением послала бы эту старую гадину к черту, но я не могла, я – боялась. Боялась потому, что жили мы в военном доме, не имея на это права, жили без прописки, одной милостью коменданта. И эта поганая тварь в любой момент могла выгнать нас вообще на улицу и еще подвести под ответственность коменданта, чем она ему не раз и грозила. Итак, справка опоздала. Восьмого марта, один-единственный раз, он вышел на колку льда, колол часа три – и у него из почек хлынула кровь. Не могу передать своего ужаса. Если б справку мне и вовсе не дали, я бы все равно, несмотря ни на каких активисток, его бы больше не пустила. Но справка была получена на следующий день, и Рудзь освободил его от работы, к нескрываемой досаде, злобе и бешенству этой подлой старухи. Вообще эта неумолимая злобная власть, притом власть всякого проходимца – каждый ничтожный «начальник» ведь мог издеваться безнаказанно, – была страшней всего: страшней голода, холода, бомб – гаже их, грязнее. Если бы не эта, исполненная ненависти, ищущая сделать зло, ленинградская власть, то много, много меньше было бы в городе смертей, сумасшествий. Власть измышляла, придумывала, как бы еще доконать. И скольких же доконала! Я от души надеюсь, что эту «активистку», старую гадину, давно разорвало бомбой и она гниет, вонючая, кишащая червями.

Эх, собрать бы мне в кучку Володиных злодеев – жактовскую Слитенко, квартального, эту, да здешних штук пять, да дать бы мне на расправу: немного бы от них осталось! Но это мечты. А действительность та, что они все целы, а его – нет… И вот после этой колки он у меня слег. Иногда вставал, ходил понемножку, – но где ему было поправиться? Ведь для него не было ни «Астории», ни госпиталя – он был «иждивенец» – первейшая категория для истребления. Не удалось истребить голодом – отец, мать, бабушка что-то получали и кормили – так взялись истреблять трудом. Не могла я его защитить! Что для матери страшнее бессилия? В моем истерзанном сердце стоял раздирающий вопль героя «Анатэмы»[172]: «О Ханна, о Вениамин и Рафаил, о мой маленький сыночек, вы, мои маленькие птички, умершие на холодных ветвях зимы!» Мой сыночек не умер тогда. Он даже потрудился во чью-то славу. Но много ли он наколол? – Нет. Нужно это было для дела? – Нет. Нужно было для насыщения, удовлетворения злобы – это они получили. Он пролежал несколько дней, стало получше (я