Блокада - Лидия Леонидовна Слонимская

проснулся. И было ему 59 лет. Света с вечера не было. Просьбы: еще коробку папирос, еще коробку спичек, огарок толстой свечи (есть желтая, кривая). Паспорт и пенс<ионную> книжку, пожалуйста, верни мне. Не носи с собою.

В «Асторию» попадали только ответственные работники и верхушка наук и искусств. Там мы вдруг встретили Петра Юльевича Шмидта. Там же был Софроницкий[150] и в полном мраке на расстроенном рояле играл. Думаю, что ни в одном концертном зале его так не слушали, как слушали здесь.

Тут, в этом ужасе, когда я раз уходила от Саши, меня догнал Томашевский и вдруг сказал мне: «Лидия Леонидовна, я перед вами преклоняюсь».

Саша вернулся из «Астории» со вшами, набравшись их от Казанского, с которым лежал рядом, но поправившийся. Вшей я ликвидировала мгновенно и могу с гордостью сказать, что во всю блокаду у нас ни у кого не заводились вши. Наверно, оттого, что была уйма белья, которое я перевезла с Петровского, а также оттого, что, несмотря на мучение с водой, мы все же аккуратно мылись.

И вот опять Саша кое-как держался на ногах и мог немного двигаться. Период «Астории» и затем госпиталя был самый тяжелый в наших отношениях. Он никак не хотел понять, что я уже больше ничего не могу сделать с квартирой и книгами, что я из последних сил борюсь со смертью своей, Вовиной, маминой. Но гибель библиотеки была для Саши сокрушительным ударом, он плакал, как ребенок, и всё чего-то еще от меня требовал, куда-то посылал, а сам не мог себя заставить хотя бы написать и отправить заявление в то же НКВД. Я ревела от обиды и отчаяния и до крови кусала себе руки. От этого, совершенно нового у меня жеста, Саша приходил в ярость. Он требовал, чтобы я ежедневно ходила к нему в «Асторию» и приносила ему чего-нибудь, и страшно обижался, если я почему-либо пропускала один день. Этот день вырастал в его воображении в какое-то длительное время, и он совсем не считался с тем, что для нас с мальчиком это еще лишний, дополнительный поход. Иногда вместо меня ходил Вовочка. Мы торопились попасть в «Асторию» до темноты, боясь запутаться там в потемках. По дороге в «Асторию», на углу Большой Морской и Гороховой, как олицетворение остановившейся жизни, стоял замерзший троллейбус. Он навсегда врезался в память.

Нас с мальчиком страшно обижало и возмущало то, что Саша все жаловался и говорил, что его засунули в тюрьму и могилу, а что нам легче и сытнее, чем ему. А мы в это время трудились из последних сил и голодали страшно. Тогда же я предприняла хлопоты по помещению мамы в «Асторию», потому что она слабела с каждым днем. Не помню, по этому ли поводу или по другому и в связи ли с Сашей или с мамой, я ходила с каким-то письмом в Смольный. Там меня допустили только до часового, и письмо мое взяла нарядная барышня. Но эта теплая, устланная коврами лестница, эта чистота и запах жареного, проникающий, кажется, до мозга моих костей, – как они меня взволновали – до слез!

Раньше моего похода в Смольный или после него, не помню (помню только, что из того письма ничего не вышло), к маме из Смольного приехал нарядный военный по фамилии Кучеров и расспрашивал, как маме живется. Это был акт внимания Жданова[151]: в Смольном вспомнили, что в блокаде живет единственная родственница Пушкина. Вскоре после его визита пришла некая Выборнова и принесла маме паек: две буханки белого хлеба, рису, масла и сахару. Боже мой, как мама была счастлива! Она нас всех угостила и Вовочке говорила время от времени: «Возьми маслица», – и Вовочка брал чуть-чуть. Выборнова сказала, что маме ежемесячно будут носить такой паек, и сказала откуда. Но напрасно мы ждали. Больше не принесли ни разу, и мне пришлось пойти самой куда-то на Преображенскую. Ходила два раза: на второй раз после трехчасового ожидания получила немножко разных разностей и вдобавок кусочек вареного мяса. Мама была горько разочарована. Этим и ограничилась вся помощь: больше ей ничего ни разу не дали и забыли о ее существовании.

Наконец, удалось мне и ее устроить в «Асторию» – уже после возвращения Саши оттуда и когда сам он находился в военном госпитале на улице Пестеля[152]. Это было в середине марта <1942 г.>. В это время в «Астории» опять стало лучше, теплее и светлее, и мама стала поправляться. Я ей носила добавочное питание из дома, а она посылала Вовочке немного белой булочки. Мы так обрадовались, что она поправляется, что я выхлопотала ей продление. Но, ах, какая это была ошибка! Мама там заразилась кровавым поносом и вернулась домой больная. Возвратилась она домой в середине апреля, когда все таяло, и на саночках везти ее было невозможно. Я вела ее под руку, и этот кусочек от «Астории» до Дворцовой площади мы шли не меньше часа. Это была мамина последняя прогулка по городу. Она внимательно оглядывала знакомую до последнего камушка Морскую и всматривалась в редких прохожих. Наверно, она предчувствовала, что видит эти места в последний раз.

Когда-то, в конце марта или в начале апреля, я получила из Сталинабада[153] письмо от своего друга Сонечки Висневской, о смерти родителей которой я говорила. Вот оно:

19 марта

Дорогая Лидочка! От вас уже очень давно нет ни слова. Всё, что осталось в моей душе не умершего, еще способного что-нибудь переживать после моего страшного горя, – болит о Вас всех. Ради Бога, напишите о себе и о Вашей милой семье хоть два слова. Неужели Вы не можете уехать оттуда? Неужели Вы все еще будете там подвергаться тысячам опасностей и ужасов? Волнуемся, беспокоимся о Вас, ждем известий и крепко-крепко целуем Вас оба. Мы пока еще вместе. Еще раз обнимаю. Ваша С.

Устройство Саши в госпиталь снова стоило мне мучительных и бесконечных хлопот; опять та же Кетлинская и вдобавок еще Груздев. К этому приходилось ходить на квартиру, он встречал нетерпеливо, но в границах приличия. Его жена эти границы переступала и была груба, как кухарка. Одно было приятно – у них был черный пудель. Но наконец и Кетлинская, и Груздев были преодолены и Саша водворен в госпиталь. Это был госпиталь военный, и там было гораздо лучше, чем в «Астории»: светло, относительно тепло, чисто и кормили гораздо лучше. «Золотой» паек получался регулярно, и мы ежедневно или через день