Блокада - Лидия Леонидовна Слонимская

Тогда уже открыта была «Астория», и Кетлинская могла и обязана была его устроить туда. Но она не желала. Она просунула туда разных своих приспешников (совершенно здоровых). Тогда же через нее Томашевская устроила в «Асторию» своего мужа. И вот еле двигающийся, полубезумный Комарович, часами просиживал в «приемной» Кетлинской, и когда наконец добивался впуску, то кричал на весь этаж и стучал палкой. Я раз присутствовала при такой сцене, как он был страшен и жалок!

Но Кетлинскую ничем нельзя было пронять. В это же время жена Комаровича и дочь его собирались уезжать. Писательский стационар еще не был открыт, еще ничего не было устроено. И вот они взвалили его на саночки и бросили на пороге, в студеную ночь. Они ли сами сначала стучали в двери, или он потом колотил, не знаю: только двери наконец открылись – и его внесли в Союз. Там он несколько дней существовал до открытия стационара, потом пожил в стационаре и скоро умер, затихнув перед самой смертью. Жена его и дочь, конечно, мерзавки, но в смерти виновата Кетлинская: если б она вовремя устроила его в «Асторию», он остался бы жив, потому что первое время (правда, очень короткое) там было очень хорошо. Труп Комаровича долго лежал в зале Союза на эстраде. Хоронили без гроба («доски нужны живым, а не мертвым»), где – не знаю.

Умер сумасшедший Голлербах (о нем я рассказала в начале), отданный жене на поруки. Умерла его жена. Умерла в сумасшествии (буйное помешательство) Мария Глебовна Успенская (дочь писателя, по мужу, кажется, Кричевская)[137]. Трудно представить себе эту милую женщину, кроткую – буйно помешанной. Умерла Варвара Дмитриевна Комарова (р<ожденная> Стасова, псевдоним Вл. Каренин, автор двухтомной биографии Жорж Санд)[138]. Любовью этой старушки я очень гордилась и очень была огорчена ее смертью. Умер ее муж, старый генерал. Многие умерли в пути или в эвакуации, некоторые сходили с ума уже вне Ленинграда, как, например, вторая жена П. Ю. Шмидта, Ирина Борисовна Островская, вышедшая за него в эту самую блокадную зиму (это был деловой союз, вопрос наследства). В блокаду она была вполне нормальна, деятельна, бодра. Сошла с ума уже в Сибири, в Боровом, и там покушалась на самоубийство. Потом поправилась и в Ленинград вернулась здоровая. Но только пришла в Дом ученых на Миллионной, где они в блокаду получали обеды, как закричала: «Мне страшно, страшно!» – побросала все, что у нее было в руках, и бросилась бежать. Ее поместили в больницу для душевнобольных, бывшую <А. Э.> Бари[139]. Умерли родители моего милого друга, Софии Викторовны Висневской, Евгения Дмитриевна и Виктор Эммануилович Андрусские. Сначала она, потом он. А квартиру, полную прекрасных вещей, одежды, драгоценностей, всю разграбили дотла.

Много людей из нашего окружения погибли от бомб и снарядов. Так погибла жена писателя Лаганского[140]. Ее дочь вернулась из кино (это было осенью 1942 года) и вместо дома нашла развалины, среди которых разыскала ноги и куски одежды матери. Сам Лаганский погиб раньше, кажется на войне.

Некоторые, казавшиеся безнадежными, выжили. Чудом сохранился мой Саша, о котором в эвакуации повсеместно ходили слухи, что он умер. Выжил Л. Б. Модзалевский, хотя у него от цинги подогнулись оба колена, и его на носилках внесли в вагон[141].

Сашу мне удалось устроить в «Асторию» в феврале <1942 г.>, когда там было уже значительно хуже, чем при открытии стационара. До сих пор не могу без ужаса вспомнить, сколько хождений в Союз, унизительных ожиданий и разговоров мне это стоило. Ходила к Кетлинской и к Груздеву[142] <…>.

<…> Кетлинская вытрепала мне тогда все нервы. Она всеми силами старалась не дать Саше «Астории» (как не дала Комаровичу) – берегла места для своих. Первый разговор с ней вел сам Саша, еле живой, не знаю, как к ней добравшийся. Он просил место в «Астории». Вот ее ответ: «Государству сейчас нужны инженеры, рабочие, для вас места нет. Вы бесполезны, вы не работаете на оборону». И тут же разговор по телефону с кем-то из своих: «Вы потеряли карточки? Не беспокойтесь, это мы уладим». Дело в том, что в секретариате было сколько угодно карточек – выписывались на умерших, а также оставались после отъезжающих, у которых секретарь, некая Розалия Аркадьевна[143], эти карточки отбирала, выдавая документы на отъезд. Говорилось: если вы не сдадите карточки, вас не выпустят из города, патруль проверяет. Это ложь. Никакой патруль не проверял, не проверяли даже на аэродроме – знаю по собственному опыту (я в свое время тоже имела глупость поверить и карточки сдать) и по опыту других.

А насчет того, что «Саша не инженер и не работает на оборону», то, во-первых, «Астория» была для всех работников умственного труда, а не для инженеров (которых там почти не было) и не для рабочих (которых там не было вовсе). Во-вторых, она <Кетлинская> сама такая? Как она работает «на оборону»? Чем это ее жизнь так драгоценна, что она присвоила власть брать на себя и своих то, что принадлежит всем? Так Саша ничего от нее и не добился, но когда ему стало совсем плохо, пошла я, и она, видимо, поняла, что от меня легко не отделается, что убить его, как она убила Комаровича, я ей не дам и молчать не стану. В последний свой разговор с ней я сказала, что действия ее возмутительны, что она как пред<седатель> Союза обязана сама устраивать в «Асторию» писателей и давать им то, что принадлежит им по праву, а вместо этого она заставляет их клянчить. «А вы зачем клянчаете?» – получила я в ответ. Я вскочила, может быть, у меня дернулась рука, не знаю, знаю только, что в эту минуту я готова была разбить ей ее поганую рожу. Я сдержалась, не помню даже, что я ей сказала, но, наверно, вид мой был таков, что она решила уступить: «направление» было получено, вырвано из ее поганых рук, и Саша на саночках отвезен в «Асторию».

Эти наглые ответы и наглое обращение сходили ей с рук оттого, что от нее зависела жизнь близких и люди сколько могли – терпели.

Что это был за кошмар, эта «Астория»! Сколько народу там перемерло – Васильев, Семенов-Тян-Шанский[144], Извеков, Миклашевский[145]… несть числа. Но кто выживал, те, страшно сказать, даже поправлялись. Голодали они там отчаянно, Саша голодал больше, чем дома, и я носила ему