Блокада - Лидия Леонидовна Слонимская

Запах в этой больнице был ужасный. Писатель Успенский[102] уже здесь, в Москве, рассказывал мне, как он раз ночью шел по Галерной, и вдруг открылось окно на шестом этаже, и тотчас в воздухе закувыркался спеленутый кокон и упал на мостовую чуть не к его ногам. Видно, у кого-то не хватило сил даже снести вниз.

Однажды, идя в столовую, я увидела на Миллионной стоящую у тротуара машину и в ней человека на шоферском месте. Часа через три иду обратно – машина стоит, человек сидит. В сумерках, сквозь падающий снег я увидела, что он сидит в той же позе. На следующий день иду – всё на месте. Иду обратно – машина стоит, человек сидит. В мертвой машине мертвый человек.

Я стала ходить по набережной. Когда через несколько дней опять пошла по Миллионной – ни машины, ни человека не было: куда-то убрали. Я настолько привыкла к трупам, что они не производили на меня никакого впечатления. Если попадался по дороге, я просто через него перешагивала.

Но раз, идя к Саше в «Асторию», я споткнулась на Морской в темноте о труп и упала прямо лицом в лицо. Это было неприятно. Я много еще могу рассказать о трупах, – но довольно.

Перейду к смертям на Петровском, в нашем городке Сан-Галли. У нас, как и везде, первыми стали умирать беженцы и одиночки. В соседней через площадку квартире умер муж нашей бывшей домработницы Нади Лещовой. Семья была эвакуирована, он остался один. Его сволокли в сарай, это было в конце ноября, когда еще делали гробы, и там кто-то сколачивал ему гроб; в этой же квартире умерла пожилая женщина Мелковская, после нее – мать жены Коли Литвинова, Кати, и двое ее маленьких детей. Коля был взят в армию, ранен и лежал в госпитале.

Весной я встретила Катю. Если бы она меня не окликнула, я бы ее не узнала. До войны это была хорошенькая, свеженькая, как полевой цветочек, стройная женщина. А теперь передо мной на одной ноге, опираясь на палку (другая была согнута в колене), стояло опухшее, багрово-синее чудовище. Глаз не было видно, из приоткрытого рта ниже зубов свисали сосочки десен. Это цинга ее так отделала. Летом Катя оправилась.

Умер начальник группы самозащиты, мой «начальник» Пирожков, и его жена. Оставался обезумивший от страха и голода их сын (большой придурковатый парень) и все бегал в жакт просить, чтобы убрали мертвых родителей. Он умер раньше, чем их вытащили из квартиры.

Я не помню и не знаю всех умерших в нашем дворе рабочих, запишу только тех, кто остался в памяти из интеллигентов.

Кстати (или некстати) «юмористическая» черточка: наш управдом Хамухин расклеил по двору объявления, чтобы трупы сносить к помойке, что «у старого дед-дома». Туда их и несли.

Умерли у нас все учительницы – старые и молодые. (Раньше в Сан-Галли помещался Институт народного образования, и от него оставались учительские квартиры – в них жила интеллигентская прослойка населения нашего дома.) Умерла почтенная старушка, прекрасный педагог, учившая когда-то Вовочку немецкому языку, Юлия Петровна Струве[103]. Умер преподаватель русского языка Георгий Петрович Васильев. Он умер в «Астории», жена его – дома. Что сталось с <их> девочкой – не знаю, сын был в армии. Вымерла до единого человека вся семья Людмилы Викторовны Певговой[104] – пять или шесть сестер. Одна из них, Зинаида Викторовна, выехала с дочерью в Вологду (на родину, где их отец, священник, венчал во время революции Зинаиду Николаевну Райх и Есенина[105]) и умерла там[106]. Умер Михаил Николаевич Николаевский, профессор и бывший ректор Института народного образования. Умерла прелестная девушка Маруся Ярошевская[107], брат ее Коля (их отец профессор-историк Алексей Георгиевич Ярошевский[108] раньше погиб с женой в ссылке). Умер Георгий Абрамович Гио[109], который должен был сделать раму для Вовочкиной карты путешествий Пушкина[110]. Умерла Мария Никаноровна Ефимова[111]. Она дожила до Пасхи <до 5 апреля>, которую мечтала справить – и справила. Продала золотые часы, купила у спекулянтов масла, сахару, муки. После голодухи стала есть – сделался понос; боясь ослабеть – продолжала есть; стало хуже – и через три дня ее нашли в кровати мертвой.

Умерла На<дежда> Конст<антиновна> Гулевич[112]. Умерли Пфефферы – старик Максим Максимович[113], его старшая дочь Дагмара Максимовна и сестра его покойной жены, Эвелина Владимировна. Они слегли – отец и дочь – одновременно. Я тогда таскала вещи к ним на квартиру. Прохожу раз по столовой – на кушетке что-то покрытое и неподвижное. Я невольно отшатнулась, и, наверно, на лице у меня был ужас. И вдруг с этой кушетки раздался встревоженный голос: «Чего вы испугались?» Он понял, что я приняла его за труп. Я что-то пролепетала, но потом, оправившись, веселым голосом стала его подбадривать и шутить. Но я знала, что он не встанет.

Он умер дня через два, почти одновременно с дочерью.

Первое время старались хоронить детей с детьми, мужчин с мужчинами, девушек с девушками, женщин с женщинами – по 5 человек в могиле. Первая девушка у нас во дворе умерла Н. К. Гуле-вич. Она долго ждала компании. Потом умерла Маруся Ярошевская, за ней Дагмара Пфеффер и сразу еще какие-то две. Их всех похоронили вместе. Впоследствии хоронили, не разбирая, в братских могилах, вырытых экскаватором, но это уже летом, и так похоронена моя мама, и я даже не знаю, под каким кусочком земли лежит ее тело.

На маминой квартире в Штабе мы тоже были окружены смертями и трупами. Против наших окон, у самой милиции, умерла женщина с ребенком на руках, и не знаю, сколько дней лежала на снегу. Другая умерла на тротуаре, под самыми нашими окнами. Она попалась мне навстречу, когда я шла за обедом в столовую: вышла из-за угла Мойки и вдруг присела под нашим окном.

Знакомая картина! Когда я возвращалась, она была уже мертвая и сидела, прислонившись к нашей стене, сидела два дня, просидела бы и больше, если б я не упросила дворников убрать ее. Не знаю, куда они ее дели. В январе умерла жена старшего дворника Алексеева, милая Паша. Потом умер один из дворников: пошел вместе с другим в подвал за дровами, набрал вязанку, но что-то стало ему плохо, и он сказал своему товарищу: «Иди, я сейчас». Когда тот вернулся, он уже был мертв. Его пронесли мимо меня через нашу общую