Блокада - Лидия Леонидовна Слонимская

Многие пытались заглянуть и подсмотреть если не нашу жизнь, то хоть наш дом, но не удавалось. И вдруг всю меня растворили настежь! Вся округа проведала, что разбомблена какая-то замечательная квартира, и все сбегались смотреть, и каждый уносил какой-нибудь «сувенир».

Закрыть двери было невозможно: створки сели, не сходились. Когда я раз попыталась как-нибудь закрыть и с силой захлопнула дверь, мне на голову посыпались кирпичи, створки все равно не сошлись, и пришлось оставить квартиру открытой.

Недели через две после полного ограбления меня остановила совершенно чужая женщина и сказала: «Вы товарищ Слонимская? Я была в вашем доме, видела ваши вещи и подумала, какая была квартира! какие люди жили! К вам ходили целыми компаниями, каждый брал что хотел. При мне какой-то матрос нашел на рояле „Военный марш“ Шуберта, свернул трубочкой и положил в карман: пригодится брательнику, он на гармошке играет».

Услышав этот рассказ, я тут же на улице, перед этой чужой женщиной заплакала – первый раз. И она сказала мне, что все наши вещи вывез госпиталь, помещавшийся в Вовочкиной школе (госпиталь, в который я в начале осени ходила наниматься нянькой), и все они разошлись по докторским квартирам. Я потом заходила в этот госпиталь… но я забегаю вперед.

Весь декабрь, январь и начало февраля я трудилась, не жалея сил, ради спасения своего дома, где было прожито около двадцати счастливых лет. Я до сих пор помню, с каким стуком запиралась какая дверь или дверцы какого шкафа! Ежедневно я ездила на Петровский со своими саночками, и почти не было раза, чтоб я не встретила в квартире грабителей. Первое время как будто все оставалось цело. Но раз я пришла и увидела, что в Сашином кабинете украдена громадная желтая штора – балконная стена была почти целиком стеклянная. И с этого началось.

Этих негодяев не останавливало даже то, что дом с каждым днем разрушался. На лестнице раз от раза просветы между ступенями становились шире, – но жажда грабежа превозмогла страх.

Когда я заставала хозяйничавших воров или они приходили при мне, я их выгоняла с такой остервенелой яростью, что они пугались и уходили. Одного – паршивого мужичонку – я выгнала из кухни, но он упрямился, костенеющим языком лепетал какие-то оправдания и угрозы. Он меня так взбесил, что я на лестнице схватила кирпич и запустила в него с нашей площадки, когда он сходил вниз. К несчастью, я была слаба и кирпич до него не долетел. Я с удовольствием разбила бы ему голову.

Раз явилась целая банда – будто бы от «Электротока» – снимать счетчик. Это тоже были воры. Но счетчик не казался мне особой ценностью, я уступила им, и только когда они полезли за арматурой, я подняла такой крик, что они поскорей убрались. А как-то утром я застала старого квартального Титова, роющегося в моих сундуках. На мой окрик: «Вы что тут делаете?» – он нагло ответил: «Ищу лампу или светильню». Я крикнула: «Как вы смеете рыться в моих вещах? Убирайтесь вон!» Тогда он поднял с полу какую-то жестянку, сказал, ухмыльнувшись: «Мне и это сгодится» – и пошел прочь.

Этот Титов, вместе с управдомом Хамухиным, продали потом госпиталю или поделили с ним все наше имущество. Но об этом речь впереди.

Я, по своей чрезмерной честности, долгое время не решалась срезать и увезти свой собственный телефон, не зная точно, имею ли я на это право. Но после того, как у нас украли счетчик, я телефон срезала и отвезла в Штаб.

В какой вид привели рояль, я уже сказала. Но в один прекрасный день я застала остов рояля наполовину вытащенным из квартиры: передняя часть уже была на площадке, хвост – в дверях. Он лежал на ребре. Видно, хотели утащить и его, но побоялись разрушенной лестницы. Тогда-то я и продала тому человеку – Куприянову.

Приблизительно в конце января, когда я решительно потребовала от управдома, чтобы нам отвели другую площадь, он повел меня в бывший детский сад и сказал – вот вам квартира. Перебирайтесь. Но ордера почему-то не дал. Я очень обрадовалась этой квартире и стала всё самое тяжелое и не такое нужное переносить туда. Комнаты были большие, светлые, чистые. Вековечный инстинкт свивания гнезда заработал во мне с новой силой. Раза два пришел и Вовочка, и ему тоже очень понравилось. И мы с ним часа два работали – носили, носили вещи. Даже от Пфефферов стали переносить книги, чтобы разгрузить их квартиру.

От нашего добра им буквально негде было повернуться, но ни разу эти милейшие люди не сказали мне сердитого слова. Книги таскали мы на одеяле – ведь только перейти по двору. Но мальчик так уже был слаб, что не мог мне помогать. Он плакал от малейшего усилия, и я стала таскать одна.

Но недолго мы радовались новому «дому»! В один прекрасный день я застала на квартире каких-то беженцев, не то цыган, не то каких-то восточных <людей>. С виду это совершенные были дикари – так, даже не по-блокадному, казались они грязны, говорили они не по-русски, а крали и гадили совершенно по-русски.

Когда я спросила у управдома, что это за люди и почему он поселил их к нам, он ответил, что это «временно». За это время они успели: ежедневно отдирать мой замок и красть книги на топливо (иногда одни переплеты, иногда книги целиком), превратить всю квартиру в отхожее место и разломать на дрова балкон. И вот я снова принялась таскать свое добро к Пфефферам – уже обратно. А в один прекрасный день явились какие-то люди и весь этот дом (прекрасный, совсем целый, из четырех отремонтированных квартир) начали ломать на дрова, и в три дня от него не осталось ничего.

Управдом, конечно, заранее знал, что так будет, оттого он и ордера мне не дал и всё был один обман.

И тут раз, когда я была на старой квартире, явились этот управдом (Хамухин) и квартальный Титов и отдали мне строго «приказание» (?!), чтоб я во столько-то дней (не помню сколько) очистила квартиру, так как дом продан на дрова госпиталю. Отдавать мне приказание? – Смешно! Но что я могла одна сделать двумя своими руками, без людей, без транспорта? Я бросилась к разным людям – помочь мне вывезти мебель (остались в квартире только тяжелые вещи) за любую плату. Но нет, все были слабы, все – дистрофики. Однако оказалось, возможность просто грабить – силы нашлись, да еще как, и