Блокада - Лидия Леонидовна Слонимская

раз в жакт, а там эта старая вошь Слитенко, которая еще осенью старалась отправить его в окопы и всегда действовала заодно с квартальным Титовым, вдруг подает мне пачку повесток и говорит: «Ваш сын дезертир, он скрывается от воинской повинности. Пусть завтра, непременно завтра, явится в пункт». Я ей сказала, что все это ошибка, если не сознательная клевета, – и крепко сказала. И вышло так, что именно завтра-то Вовочка никак не мог пойти в пункт, а пошел он послезавтра. Принес все свои документы и показывает сидевшему там военному. Тот посмотрел и говорит: «Что вы, собственно, хотите? У вас все в порядке». Вова объясняет, что вот сколько повесток пришло и что его объявляют дезертиром. «Что за чепуха! Идите спокойно домой!» Ясно, какой у них был расчет: накануне дежурил какой-нибудь приспешник Титова, наверно, такой же преступник, как он. Потому-то они так и настаивали, чтоб Вова шел завтра. Если б он попал к нему – их дело было бы сделано. Ему подтасовали бы документы, наверно, тут же схватили бы и куда-нибудь отправили, и пропал бы мой сын безвозвратно, потому что прав в блокаде не было, каждая сволочь делала что хотела, и я никогда бы его не нашла, а если б и нашла, то как бы я боролась с военными властями в осажденном городе, в какой-то дальнейшей инстанции, где верили бы мне, а не какой-то фальшивке Титова? Пойди он в назначенный ими день – он бы погиб, но Бог его спас.

На следующий день я нарочно пошла на Петровский. Первый вопрос Слитенко (строго): «Ходил наш сын?» – «Ходил, и все оказалось ложь». Рожа вытянулась до предела, а с поганых губ слетели необдуманные слова: «Ах, значит, он не к тому попал!» Да, милочка, не к тому, и ваши с Титовым поганые козни пропали даром! Мальчик мой ускользнул из ваших серых пальцев!

Такой был финал истории с квартирой.

Зима 1942 года в зените, но теперь мне нужно возвратиться назад и перечислить и помянуть всех погибших. Сначала расскажу про смерти у нас на Петровском, чтобы не возвращаться к нему до описания весны, потом про смерти друзей, знакомых, коллег и людей, живших в нашем новом доме – в Штабе.

Перед Новым годом выступал Жданов, еще какие-то власти, и все обещали к 1 января конец блокады, прорыв кольца. Людей подбодрили. Но напрасно мы верили и ждали, конец не наступал, трагедия только разворачивалась.

Умирать с голоду начали уже в ноябре. Дальше смертность нарастала месяц от месяца. Ни учесть, ни сосчитать умерших было нельзя. Приблизительно за конец 1941 и до осени 1942 года умерло миллиона четыре, не меньше[95]. Сначала умирали мужчины, поближе к весне пошел мор на женщин. К моменту начала блокады в Ленинграде скопилось 7 миллионов человек. В Ленинград бежали по Витебской, Варшавской, Балтийской дорогам. И эти беженцы стали вымирать первыми. Работы в Ленинграде не было, заводы и учреждения эвакуировались, привезенное с собой продовольствие, вплоть до коров и лошадей, они быстро проели и первыми были обречены на голодную смерть. В квартиру нашего друга П. Ю. Шмидта[96] было вселено две семьи беженцев. Они умерли все до единого. Из пригородных кладбищ функционировали только те, что были с северной стороны, и хоронить было некому. Покойники подолгу лежали в домах (некоторые до весны), валялись на улицах, оказывались подброшенными к больницам. Так, на лестнице больницы на Конюшенной[97] долго, долго валялся труп. Один труп, привязанный к саночкам, около нас на Мойке, сегодня оказывался у дома 28, завтра – у Капеллы. Ночью жильцы «подбрасывали» его друг другу.

Наш Петроградский морг был устроен на пустыре за забором, против поликлиники на Малой Зелениной[98]. Кто имел силы довезти, привозил туда своего покойника и выбрасывал за забор. В центре морг был устроен в храме <Спас> на Крови[99]. Туда так и тянулись саночки, а летом тележки и даже мальпосты[100]. Запеленутые в одеяло, простыню или тряпку, трупы были так худы, что имели вид бревнышка или куколки. Иногда трудно было разглядеть очертания человеческого тела.

В эту зиму я первый раз услышала слово «загнулся», обозначаемое – «помер». Потом я узнала, что это старое слово, но сначала я думала, что это потому так говорят, что зимой в какой позе человек умрет, в той и окоченеет, и эти зимние голые трупы, свернувшиеся колечком, с согнутыми руками и ногами, имели самый фантастический вид.

Я раз встретила полную, горой наваленную телегу таких голых трупов. Это было что-то невероятное. Я и подумала, что слово «загнулся» обозначает скрюченный вид зимнего мертвеца. Потом трупы оставались мягкие, и когда их везли, особенно в сидячем положении на мальпостах, кое-где завернутыми в одеяло, голова болтается, ноги болтаются, – то, право, это было такое зрелище, на которое я, как ни привыкла, а не могла смотреть без ужаса. Мне особенно памятны те трупы, мимо которых я два раза в день проходила в течение ряда месяцев. Они мне были как вехи. Два трупа на Александровском, под забором питомника, и труп мужчины у Ростральной колонны. Это по дороге на Петровский. Смерть этого мужчины я видела сама. Он шел передо мной по Дворцовому мосту. Дойдя до Ростральных колонн, что-то замедлил шаг и присел у подножия одной из них. Ну, думаю, плохо, не встанешь. И правда, когда я шла обратно, он сидел на том же месте, уже запорошенный снегом, и долго просидел. Помочь в таких случаях никто не мог, да и нечем.

По дороге в столовую писателей всего больше запомнился труп, бесконечно валявшийся на набережной Фонтанки, против Соляного городка, – у самых перил. Это была тонкая, как щепка, куколка, завернутая в синюю тряпку. Она валялась до самой весны, когда даже снег сошел. Потом исчезла – наверно, сбросили в реку.

По дороге в больницу Карла Маркса на Выборгской[101], куда я ходила к знакомому старшему врачу, милейшему Герману Михайловичу Гортикову, за лекарствами, мне каждый раз приходилось видеть труп мальчика лет одиннадцати, обнявшего девочку поменьше. Как они умерли в валеночках, во всех одежках, так и остались лежать, то в виде сугробика, под которым угадывались их очертания, то открывшись. Когда я была у Гортикова, к нему при мне два раза заходили сестры и докладывали: «Во дворе труп». – «Наш или чужой?» – «Чужой». – «Вынесите за ворота». А мне он объяснял: «Нам без конца подкидывают трупы. У нас своих было