Блокада - Лидия Леонидовна Слонимская

Жила у нас на 2-м этаже какая-то молодая женщина; мать ее умерла, а она каждый день приходила к нам на кухню греться и ложилась на плиту. Она сошла с ума. В день смерти уселась на стульчак в уборной, настежь растворила двери и стала петь песни. Потом на коленях поползла в комнату к Алексееву. Дочь Алексеева подхватила ее под плечи и выволокла в коридор. Там она и умерла.

Новый год мы собирались встречать с Тамарой Барыковой. Сварили остатки овсяного какао. Но Тамара не пришла.

Оказалось, что накануне умер ее дядя, архитектор и художник Владислав Ив<анович> Каразин[114]. С ним давно было неладно, но Тамара говорила, что он притворяется.

Природа дистрофии очень сложна. Это не просто истощение, а болезнь, причем почти всегда сопровождающаяся какими-нибудь психическими явлениями. Внешне дистрофик очень противен: это буквально обтянутый кожей скелет с отвратительным землисто-коричневым цветом лица. Но особенно ужасно то, что при дистрофии точно деформируются кости лица – выступают какие-то углы, даже глаза иногда как будто меняют свое место: один выше, другой ниже, со страшным, страдающим, жалким и безумным выражением.

Я пережила революционный голод в Петербурге, люди тоже умирали, но ничего подобного не было: было исхудание или опухание – психологическими явлениями голод не сопровождался. Вот эти-то явления голодного психоза – жалобы, жадность, плач – принимались людьми, сохранившими какую-то долю психологического и физического равновесия, за притворство и вызывали безмерное раздражение, если не было всепоглощающей любви. А она была так редко, но если была, то уж границ ей не было…

Появилось новое ругательство: «дистрофик паршивый»! И смешно и жалко было видеть, как одинаково еле ползающие, обессиленные люди угощали друг друга этим ругательством.

Власти не считались с дистрофией, пока человек не падал и не умирал. На Всевобуч гнали не только истощенных юношей, но и едва двигающихся 45–50-летних людей, имевших вид старцев с подогнутыми коленями. Надо было видеть на улицах эти обучающиеся под начальством свирепого военного «команды»! Раз я встретила на набережной колонну солдат-дистрофиков, возвращающихся с фронта. Мне не описать эти лохмотья, опорки, эти еле передвигающиеся, опираясь на палку, или друг на друга, фигуры, эти черные опухшие лица с глазами смертников.

В эти страшные месяцы я присматривалась к людям и невольно научилась с одного взгляда определять, кто умрет. Тронутый психически чужой человек вызывал отвращение. Про себя я знала, что выживу, какая-то была внутренняя уверенность и… гордость. Знала одно: не потерять темпа. Часто с усилием, но я не меняла своей быстрой походки, не давала слабости победить себя. Только с лестниц спускаться было трудно, страшно болели колени. А сколько надо было ходить! Кто знает Ленинград, тот может представить себе, что обозначал конец (туда и обратно) с Дворцовой площади на Петровский остров и второй поход с Дворцовой на Шпалерную и снова домой, не считая выстаивания за хлебом и водой. И это с тяжелыми санями, по сугробам.

Дворцовая площадь была как снежное море… О, эти зимние утра! Завтрак столярным клеем, закутывание до глаз, на лестнице – закусить губы от боли в коленях – и площадь. Густой морозный туман, поднимается красное солнце, впереди длинный тяжелый путь, на разбомбленной ледяной квартире пытка, в сердце – мучительная тревога, страх, обида… И рядом мальчик, единственный любимый сыночек, из последних сил старающийся быть полезным, помочь, любящий – горячее, благородное, героическое сердечко! Вы, разные там орденоносцы, носите свои бляхи, все равно – сияющий ореол над ним, не над вами!

Раз понадобилось Саше непременно побывать на Петровском. Дойти он не мог, я повезла его на саночках. Это был легкий груз. Сколько он тогда весил? (Я сама весной весила 48 кг, после 68.) Приехали на Петровский, что-то он взял на квартире, пробыл там минут пять – и окоченел так, что надо было немедленно обогреваться. Я повезла его к Николаевским, втащила на 2-й этаж, усадила в кресло. А он вдруг закатил глаза, голова опустилась, челюсть отвисла – как тогда после обеда. О, этот леденящий страх! – к счастью, у Николаевских оказалась горячая вода. Стали вливать в горло, напился, согрелся, ожил. Снова посадила на саночки, повезла – как могла скорей, приехали благополучно.

Я совсем забываю писать про саму войну, про обстрелы. Забываю потому, что ни я и никто из моих не обращал на них внимания. Они были постоянным сопровождением нашей жизни, во все часы дня и во всех частях города, и иногда были помехой. Настоящей опасностью были голод и холод, и боролись с ними, но как бороться с обстрелами? Тратить на них нервы? Не стоит… Бомб зимой не было: последняя была «наша» – 3 декабря 1941 года. Следующая бомбежка была 4 апреля 1942 года, в 4 часа дня, в Страстную субботу, и в пасхальную ночь, в ночь на 5-е, в мои именины. А обстрелы не прекращались всю зиму. Обстреливали город по квадратам и веерообразно. Утро начиналось с обстрела центра – били по нашей Дворцовой площади.

Весной, когда стаял снег, Вовочка насчитал на нашей стороне площади – около милиции и дворца – сорок с лишним воронок. По той стороне (налево от арки, где Штаб) ходить запрещалось, и там он не мог сосчитать. На крыше <Зимнего> дворца пострадали многие статуи, карнизы, выбиты были стекла. Трибуна была вся в дырах. У подъезда Эрмитажа, над головой одной из картин был отбит угол. В наш фасад (на Певческий проезд) ударило три снаряда (мы жили в б<ывшем> здании Штаба войск гвардии), но об этом расскажу потом. Приманкой <для врага> были зимовавшие вдоль всей набережной суда, замаскированные, но, конечно, отлично известные немцам. Стреляли по ним, а попадали рядом. Раз не снаряд, а бомба упала на Мойку (Мойка, 12). Квартира Пушкина существенно не пострадала. Дома на Мойке еще осенью были разбомблены через один.

Обстреливали мосты – то и дело я видела новые дыры – их быстро чинили. Меня обстрелы сопровождали так: утром – дома, днем – на Петровском, затем – по пути на Шпалерную и опять дома. На Шпалерную зимой я ходила по набережной[115], вдоль Летнего сада. В это время они обстреливали Выборгскую сторону, и снаряды со свистом пролетали над головой и разрывались где-то за рекой. Мы все знали: если слышишь свист, то бояться нечего, летит куда-то мимо. Летящей прямо бомбы или снаряда никогда не слышно. Так, «своей» бомбы мы не слыхали, а сидевшие в нашем жакте дежурные услыхали такой вой,