Блокада - Лидия Леонидовна Слонимская

добавочно столярный клей и кое-какие его продукты. Спасало то, что ежедневно давалась горсточка сахарного песку и кусочек масла. Кормили не в определенные часы, а когда поспеют сварить. Обед подавался вместо 3 часов в 4 и в 5. Холод был леденящий, сидели в шубах, лежали укрывшись чем можно. Света не было. Темнело рано, и в потемках люди сходили с ума. Уборные не действовали. Стульчаки и ванны были забиты замерзшим калом. Обкрадывали больных отчаянно. Всем заведовал такой доктор Кухарчик. Прелестная и подходящая фамилия, потому что этот Кухарчик из кухни и кладовых не вылезал. Под лестницей, как идти к Саше, всегда лежал чей-нибудь труп. Больные, нервные и измученные люди, между собой ссорились и ненавидели друг друга. У меня сохранились два Сашины письма из «Астории». Вот они:

Милая Лидуша, сделана была роковая, преступная ошибка, от которой я в полном отчаянии: я лишил вас 50 г хлеба в день. Надо было дать твою карточку, не все ли равно, что написано на карточке. Я получаю всего 300 г хлеба и получал бы столько же при любой карточке. Не спеши с крупяной. Постарайся ловко переговорить с горбатой цербершей внизу и заменить своей. Приходи когда угодно. Только никого не спрашивай. Иди в 3-й этаж (номинально 5-й) прямо в ком. 338. Если спросят, отвечай: иду наверх в канцелярию, никому не докладывай. Здесь полная чепуха, безурядица, никаких врачей, никакого надзора, все голодны и сходят с ума. Еда хорошая, но невероятно скудная. Вся выгода в сахаре и масле. Остальное – каша (три чайных блюдца по три ложки в день), индейка, пирог, мясо – всё это голодные фантазии. Мясо реже, чем в Доме писателей. За 2 ½ недели было 2–3 раза. Горячего пить совсем почти не дают (3 чашки неполных в день). Умоляю о папиросах. Страдаю без папирос отчаянно. Взял в долг 2 папиросы у Бор<иса> Викт<оровича> <Томашевского>. Другая нужда спички и елочный огарок. Света нет. Ночью заблудился во тьме в коридоре по дороге в уборную, свалился с лестницы, кричал караул. Сиделки проходили, не обращая внимания. Наконец больные заставили поднять меня, когда я ползал на четвереньках в морозном коридоре, и сердобольная горничная Шура провела меня и принесла мне ведро. Вообще оценил наше пребывание у разбабулишной! Это рай, оазис среди бедствий – и в смысле сытости, и в смысле света, тепла и пр. Здесь тьма кромешная, ни единого огарка, никакого светильника, мороз, скука, круги Дантовского ада. И все это за 40 г масла и 50 г сахара (кот<орый> я ем как блюдо). Сахар постараюсь копить для вас взамен ограбленного у вас хлеба (за 10 дней – 500 г, или верные 1500 г в месяц!). Но без папирос при голодном пайке и полном бездействии немыслимо. Нельзя читать из-за отсутствия света. Хорошо бы еще ножик и чайную ложку. Вечная история – никак не выпросишь. Да: принеси серые брюки и возьми хорошие, франтить здесь нечего. Больные ходят в шубах. Брюки зря треплются и мокнут в уборной (не лучшей, чем у разбабулишной), куда ходят в галошах. Очень беспокоюсь о Вовочке, о тебе и категорически требую оставить донорство. Мы все погибнем ужасной смертью, если ты свалишься. Сообрази хоть это. Однако говорят, что, несмотря на всё, здесь поправляются. Посмотрим. Потерплю, если это хоть в чем-нибудь облегчает вас. Но при масле и сладком я бы втрое скорее поправился у бабушки, пребывание у которой теперь кажется неслыханным счастьем. Консультации и экзамены здесь проведу[146]. Только пусть студенты ничего не спрашивают или запасутся какой-нибудь бумажкой от комсомола или парткома. На вопрос пусть отвечают: «К проф<ессору> Слонимскому по служебному делу от комсомола» или что-нибудь в этом роде. Один пройдет в комн<ату> 338, я буду ждать. Остальные подождут в коридоре на диване. Мы пройдем в красный уголок, и все устроится. Скажи Мокульскому[147]. Итак: папиросы, огарок и спички, коричневые брюки, гребешок (забыл взять), какую-нибудь коробочку для сахара, чайную ложку и ножик.

Второе письмо было написано после получения известия об ограблении нашей квартиры.

Необходимо не откладывая поговорить с Кетлинской самым энергичным образом. Через нее обратиться непосредственно к высшим органам милиции или прямо к НКВД. Факт исключительный, думаю единичный, даже в наших условиях. Вытащить шкафы, столы, диваны, швейную машину, книги – у всех на глазах – это не шутка. Тут целая мародерская организация, не без участия квартального. Вражеская бомба нас разбомбила, свои сограждане добомбили. Это неслыханная вещь, кладущая пятно на героическую оборону Ленинграда. Нужно довести эти сведения до Попкова[148]. Действовать безотлагательно по свежим следам. Шкаф не иголка, в коробочку не упрячешь. Свидетели налицо. НКВД должен приехать на место грабежа. Если будешь на квартире, посмотри, не валяются ли среди писем рукописи (рукопись Липранди, неопубликованная), старые тетрадки, оттиски. Огарок кончился. У нас есть толстая свеча, уродина, есть толстый огарок. Очень прошу принести. Очень нужны папиросы. При нервном возбуждении это все равно что камфора. Кончаются спички, если что принесёте, передавайте молча, не громогласно. Пусть это имеет в виду и Вовочка. Всё несчастье в моей болезни. Если бы я был на ногах, бешено защитил бы наше имущество. Тут требуется участие мужчины. Я бы с ними поговорил. Поэтому следовало все-таки зайти поговорить со мной. Необходимо также привлечь и юрисконсульта Литфонда. Он научит, как, что и куда писать. Сегодня дали белую булку, которую я съел к 2 часам. Благодаря этому очень улучшилось действие кишок. Выписывают внезапно. Эйханбауму[149] сказали за 5 мин<ут>, когда уже подали обед. Не дали даже пообедать, и он побрел один пешком. Поэтому надолго меня нельзя оставлять без посещений. Прибавили, как говорят, хлеба – 400 г – 300 г – 250 г. Но нам ничего не прибавили. Здесь один из Комитета по делам искусств. Предлагает отправиться с Акад<емией> художеств в Самарканд, с сохранением содержания по обоим институтам, на 1–2 мес<яца> или в Кисловодск на подножный корм, на что подкинут денег Мокульскому. Надо предупредить Мокульского. Несмотря на сильное нервное потрясение и бессонную ночь, чувствую себя физически бодрее. Если бы теплые шлепанцы из одеяльного материала и горячие ножные ванны, я бы оправился скоро. В болезни своей я не виноват, на меня сердиться не за что. А нервном состоянии тоже не виноват. Это такая же болезнь, как и прочие.

Семенов-Тян-Шанский <М. Д.>, мой предшественник, как сказали мне <его> дочки, страдал только нервами, которые при сильном истощении и привели к быстрому летальному исходу. Он заснул и не