Блокада - Лидия Леонидовна Слонимская

Раз на набережной по дороге в столовую я встретила вдову Ник<олая> Алек<сандровича> Пыпина (сына знаменитого этнографа), который умер незадолго перед тем[116]. Она меня обо всем расспрашивала, я рассказала ей, как мы живем, про свой кровавый паек, рассказала, как по воскресеньям всем нам получается из него обед, и пусть меня простят читатели, если будут таковые! – что я не могу удержаться и записываю ее слова, – они меня тогда так ободрили и растрогали до слез! Она сказала: «Вот где геройство! Чего не сделает русская женщина!» Она сама работала в каком-то детском доме и должна была скоро эвакуироваться. Не знаю, что с ней сталось.

Разбомбленных и разрушенных снарядами домов было в Ленинграде очень много, но надо отдать справедливость немцам: они тщательно избегали разрушать знаменитые здания, дворцы; Казанский и Исаакиевский соборы, Петропавловская крепость, Адмиралтейство, Александровская колонна, Академия художеств, Университет, Горный институт, 1-й корпус, мечеть, Академия наук, Биржа, – если не считать отбитых карнизов, царапин и выбитых стекол, остались целы[117]. Разрушено много жилых домов, и некоторые бомбежки навсегда остались памятны. На Мойке около Летнего сада совершенно разрушенный дом, а на втором этаже, на куске пола, у самого обрыва стоит рояль. На Пантелеймоновской, высоко, на пятом или шестом этаже, на фоне синих обоев висит картина в золотой раме. На Сергеевской – громадная сплошная развалина, а где-то наверху открыта в небо дверь, а рядом, на стене, зеркало, висят шубы, и под ними, на полоске паркета, стоит чемоданчик и галоши.

Мне рассказывали про вдову известного профессора-гинеколога Ёлкину[118]. Ее квартиру разбомбило, когда она была на службе. Она переехала к знакомым. Через несколько дней возвращается с работы – и этот дом разбомблен. Она переехала еще к другим, пожила, но спустя небольшое время и тут нашла развалины. Говорили, что она сошла с ума. Ее звали «бомбопривод».

Чтобы докончить беглую картину зимнего Ленинграда, надо сказать, что Ленинград зимой горел. Почему он горел? От снарядов? Поджогов? Неосторожности людей? Видала громадный пожар жилого дома на Пантелеймоновской, угол Моховой – это, наверно, от неосторожности. Но почему горел Гостиный Двор – недели две или три продолжался пожар, – не знаю[119]. Горело студенческое общежитие на Мытнинской набережной у Биржевого моста. Каждый день ходила мимо. Громадный каменный дом. Сначала из окон вырывалось пламя, пожарные что-то стараются сделать, но пожарных мало, воды нет. Иду завтра – как будто утихло, кое-где только дымок; а через день опять пламя лижет стены, дым поднимается столбом. И вот этот камень тлел, горел, дымил три недели, пока не осталось от дома что-то вроде головешки.

Перехожу к самому отвратительному, что есть для меня в воспоминаниях о Ленинграде, – к Союзу писателей и деятельности Кетлинской, Авраменки[120] и прочих. Преступность этих людей (особенно Кетлинской) в эту зиму может сравниться только с преступностью другого персонажа, пролезшего в нашу жизнь, – квартального Титова. Но Титов – примитивный мерзавец, а Кетлинская была крупной фигурой – председателем Ленинградского отделения Союза советских <писателей> <…>

Я расскажу то, что знаю из личных своих с ней сношений и что видала сама.

Эту женщину блокада – голод, холод не коснулись вовсе. Правда, у нее умерла мать <…>

В эту зиму, когда ни одна женщина не только физически не могла забеременеть, но даже и думать о половой жизни было невозможно, Кетлинская обзавелась брюхом и родила[121].

Однажды в день ее рождения или просто по какому-то случаю ей из столовой было выдано 30 обедов. Это знали все. Сколько народу пришло в этот день за своей долей напрасно! Через весь город, пешком, в стужу? И ушли ни с чем! Держала она себя как владетельная особа. <…>

И вся ее клика держала себя так, точно от них зависит оборона Ленинграда, и если б не они, то, конечно, Ленинград давно бы пал. Самым отвратительным из принадлежавших к ее блокадной секте был нынешний ее муж <…> Зонин[122]. Чем он прославил отечественную литературу, не знает никто <…>[123]. Столовой в Союзе заведовала некая Анна Игнатьевна. Эта Анна Игнатьевна тоже крала безбожно. И Кетлинская позволяла ей красть, потому что зато та предоставляла ей в полное распоряжение писательскую кухню.

В столовой кормился супруг Анны Игнатьевны, здоровенный мужчина с угрюмым лицом, и какой-то его не менее зловещий приятель. Анна Игнатьевна обращалась с нашими пайками как с собственным добром и всех писателей, за исключением нескольких подхалимствующих любимчиков, третировала. Я не принадлежала ни к третируемым, ни к покровительствуемым – со мной она была прилична. Думаю, этим я обязана своему мальчику, который всех покорял своей красотой, обаянием и мужественной серьезностью. Сколько часов выстоял он в этой столовой за обедом! Бывало, давно пробил час начала отпуска обедов, но даже дверь в столовую не открывается. Ждут, сидя на ступеньках и в маленькой, смежной со столовой комнате. Начинают колотить кулаками в дверь. Тогда дверь на секунду приоткрывается, мелькнет чья-то голова и возвестит: обед еще не готов, не было дров, или лопнула центрифуга, или еще не набрали воды из Невы, или еще что-нибудь. Раз Володя вместе с какими-то писателями таскал воду, пилил дрова. Он получил за это первый и двойную порцию. Когда наконец обед поспевал, двери открывались – и все устремлялись к столику, где при свете свечи барышня вырезала из карточки талоны и давала «бирки». Не дай бог было зазеваться с карточками или забыть какую-нибудь вещь – немедленно все исчезало. Иногда во мраке раздавались дикие вопли – это кто-нибудь падал с лестницы и катился вниз. Но можно было кричать сколько угодно, никто не шевельнется на помощь. Не шевелилась и я, и если б Вовочка при мне бросился бы кого-нибудь вызволять – я бы его не пустила, не позволила бы потратить и каплю силенок. Под этой лестницей умер детский писатель Валов[124] – долго лежал, и убрать было некому.

На обед нам давали суп из трех крупинок с лавровым листом и перцем и три столовые ложки каши. Эта каша иногда бывала с каплей масла – казалась самым дивным, самым вкусным кушаньем на свете. Иногда вместо каши на второе давали неведомое блюдо под названием «сырники». Из чего они были сделаны, бог знает, это была ужасная мерзость. Время от времени бывали экстренные выдачи: чуточку вина, томатный сок, повидло, козья брынза, кости без мяса.

У писателей