Блокада - Лидия Леонидовна Слонимская

только кофточки, наволочки, платки и полотенца, а рубашек и простыней не стирала, потому что они были запачканы поносом и я боялась заразиться. Это белье я все выкидывала в темный коридор (и какие же хорошие вещи!), и там кто-то их нашел и забрал себе, а маме я просто стелила новое. И вот весной я принялась за стирку. Воду уже можно было брать на Дворцовой площади против наших окон, у самого тротуара. Там открыли пожарный кран. А выливать грязь я ходила далеко во втором дворе на помойку; туда же носила ведра, заменявшие нам уборную. Это отправление всех надобностей в комнате было очень тяжело для всех, но особенно страдала щепетильная, стыдливая, церемонная мама. Потом и она, бедняжка, привыкла, а я таскала всё за всех. Выстирать всю эту кучу белья был сущий подвиг. Чтобы не давать себе поблажки, и не уступать чувству усталости, и все дело непременно доводить до конца, я поступила так: в воду, оставшуюся от полоскания (чистую, только чуть мыльную), я клала отмокаться порцию стирки на следующий день. Так я «втянула себя в стиральную машину» и, стирая каждое утро изо дня в день в течение месяца, ликвидировала всю кучу, и летом, чуть только кто-нибудь скидывал грязное, я сейчас же стирала. Поэтому к Сашиному отъезду в Москву и к дальнейшим событиям нашей жизни у меня уже было наготове для всех чистое. Выстиранное белье сушилось на веревочках, протянутых в разбомбленном окне. В это время и все лето нам давали много мыла, у меня его накопилось столько, что я даже его продавала, и потом в Москве, где его не было ни куска, с вожделением вспоминала об этих запасах. Ленинградцы летом все ходили очень чистые, в свеженьких, отглаженных платьях и белье – это было своеобразное и единственно доступное щегольство.

Когда кончилось у Саши лечебное питание, он переехал на Петровский в квартиру Пфефферов, где за смертью жильцов освободились две комнаты, и начал хлопотать о получении ордера на эти две комнаты. Начать надо было с управдома, т. е. со взятки ему, но это был уже не Хамутин (тот получил какое-то «повышение»), а какой-то другой, в полувоенной форме и уже откровенный бандит, в конце лета засевший в тюрьму. Его Саша угощал кашами из своего «золотого пайка», и этим был заложен краеугольный камень для получения ордера. Но получила этот ордер уже я, и гораздо позже, и только временный, – много спустя после Сашиного отъезда.

Раз Саша в комнате этого управдома обронил все свои карточки, но, к счастью, управдом вместе с ним вышел на улицу. Потом Саша, всполошившись и догадавшись, что они остались у него в кабинете, побежал в жакт и сказал ему, что забыл у него необходимую «книгу», и просил сейчас с ним пойти, чтобы ее взять. Как только они вошли, Саша сразу увидел валяющиеся на полу у стола карточки и быстро их схватил. Как же был обозлен управдом, когда увидел, что это за «книги», как был раздосадован, что не удалось их украсть! Если б он нашел их сам, он ни за что бы их не отдал.

В квартире Пфефферов жила наша бывшая домработница Люба. Она таскала Саше со двора куски толя и бревна из разломанных домов – на этом топливе готовилась еда. Люба питалась тоже крупой и хлебом. Раз навестил там Сашу Вовочка, наварил отцу кашу, но есть ее отказался, даже попробовать не захотел ни ложечки, как Саша его ни просил, ни умолял со слезами. Еще зимой пролегло между ними какое-то отчуждение и сгладилось понемножку только здесь, в Москве.

Весной семейство Пфеффер состояло из двух сестер – Эльвиры и Агнессы Максимовны, и семилетнего сына Агнессы – Робика. Мужья их (оба пасторы) давно были в ссылке. Эта семья была образцом порядочности, деликатности, услужливости, сердоболия. К нам они относились идеально. Самый прелестный из них Робик. До блокады это был очень красивый мальчик. Теперь – скелетик со стариковским, черным лицом и разными глазами: один запал, другой – громадный, выпуклый, как у больной собаки. Он очень льнул к Саше, шепотом говорил с ним по-немецки и показывал ему свою «Хейлиге Шрифт»[182] с картинками. Саша очень жалел его и угощал блюдцами каши. Благодарности всей семьи не было предела. А мы с Вовочкой про себя мечтали – как потом оказалось – оба об одном: будто в Ленинграде блокада и весь этот ужас, а мы живем, счастливые и благополучные, у себя на даче, на Карташевке, и забираем к себе Робика, и как он безумно счастлив и поправляется на глазах. В июле Пфефферов – все семейство – выселили из Ленинграда в 36 часов. Они поехали искать своих мужей, не знаю, нашли ли они их, но вряд ли они уцелели. Я спрашивала Робика, рад ли он, что уезжает. Он ответил: «Очень рад, и особенно тому, что там, наверно, много цветов, а для меня цветы – самое важное в жизни». Бедный мальчишенька, не выжил он, наверно…

Еще раньше Пфефферов выселили с нашего двора в 24 часа чухонку (коммунистку и активистку, которая все ловила шпионов) Тоню Вигелиус со всем семейством, а также и Марию Ив<ановну> Тюкеляйнен. Тоня так ругалась и проклинала всех и всё своим громким голосом, стоя посреди двора, что, говорят, ее слышно было на Ждановке. Напрасно унимали ее, говоря, что хуже будет, – она продолжала орать свои ругательства на тему «за что боролись».

С весной Ленинград оживился. Появилось множество сытых военных и моряков. Около них пристраивались разные девушки. По Невскому разгуливали толпы этих раскрашенных девиц. Можно сказать, что честных девушек осталось в городе наперечет – и каким они подвергались соблазнам! Как устоять против куска хлеба? Но я знаю таких, которые устояли. Остальные превратились в проституток и говорили откровенно: зачем работать, когда можно иметь хлеб ни за что? Семья одного из штабных дворников – мать, отец, сын – так все и кормились за счет гулявшей с военными дочери.

Саша пожил на Петровском недели две, отдохнул на свежем воздухе и снова вернулся в Штаб. Он уже хлопотал об отъезде. В Союзе <писателей> продолжалась та же система: с каждым самолетом говорить «это последний», чтобы люди спешили уехать. Надо было как можно больше разгрузить Ленинград. Сашин «последний» самолет был объявлен 14 июня. Велели сдать карточки – иначе «на самолет не пустят». Оказалось же, что нигде даже не спросили справки, что карточки сданы, и все они целиком