Блокада - Лидия Леонидовна Слонимская

Я отдала эти 500 р. Петру Юльевичу в прошлом году, когда он приезжал в Москву и когда они стоили свою настоящую цену, а не кило хлеба.

Однажды на Каменноостровском я встретила Тамару Александровну Липавскую, с которой не виделась с осени, с самого того раза, как сидели с ней и с ее мужем, Леонидом Савельевичем, в сквере на Большом. Последний раз она видала его в августе, в Петергофе. Он пропал без вести. Тамара Александровна мне рассказала, что зимой «Молодая Гвардия» послала на его имя посылку через Союз писателей, но там объявили, будто он передался немцам, и на этом основании посылки ей не отдали, а Кетлинская с Авраменкой поделили ее между собой. Тамара была так оскорблена и возмущена, что порвала с Союзом всякую связь, отказалась от обедов (они обязаны были ее кормить как жену фронтовика), поступила на работу и кое-как прожила зиму своими силами и еще поддерживала мать Леонида Савельевича, ни за чем ни разу не обратившись в Союз. А после прорыва блокады на заседании пленума Ленинградского отделения те же мерзавцы почтили память Леонида Савельевича вставанием!

В эти летние месяцы я раз попала на Петровском в страшный обстрел. Я приходила туда приблизительно к часу дня, и в то же время немцы регулярно начинали обстрел. Пфефферы шутили: «Ну, Лидия Леонидовна пришла, сейчас начнется!» На этот раз началось, когда я только подходила к дому. Во время обстрелов мы всегда оставались в квартире, хотя она была обращена на юго-запад, но на этот раз пришлось спуститься с лестницы и стать в подъезде, потому что немцы били по берегу Ждановки и по парку. Снаряды пролетали так близко, что с крыш срывались и летели куски толя, а листья и ветки деревьев сыпались дождем. Это продолжалось минут двадцать. Когда я шла обратно, я не узнала парка: в нескольких местах оказались громадные воронки, столетние деревья были как бы срезаны на высоте 1 ½ –2 метров. Забор туберкулезного санатория снесен, а от беленького домика речного патруля, у самой Ждановки, не осталось вообще ничего. Если б я шла пятью минутами позднее и во время обстрела была бы еще в парке, я была бы убита и Володя напрасно ждал бы свою маму.

Первая половина июля ушла у меня на хлопоты в горздраве по поводу устройства мамы в больницу для хроников у Смольного, бывшую Домбаля. Мама просилась туда сама. Так как мы с Вовочкой тоже собирались уехать в Москву, а оставаться одной ей было невозможно, то на семейном совете было решено, что мама ляжет в больницу и пробудет там до осени, а потом вернется домой, а к этому времени и мы возвратимся из Москвы. И она и мы надеялись (она была уверена), что она поправится.

После многих хождений я наконец добилась для нее места, и отъезд был назначен на 16 июля. В горздраве обещали санитарную машину. С утра мы с ней приготовились к отъезду, оделись во все чистое и хорошее и уложились. Так как она должна была вернуться осенью, то, кроме летней одежды и запаса белья, было взято еще все теплое: осеннее пальто, два теплых платья, оренбургский платок, две пары туфель, галоши. Вся эта одежда необходима потому, что этим хроникам больничного платья не выдавалось, они ходили в своих. Мама взяла еще с собой папины часы, обручальные кольца, 2000 р. облигаций, серебряный столовый прибор, туалетные принадлежности, лекарства, салфетки, полотенца, и на мелкие расходы я дала ей 500 р. денег. Днем приехала машина, маму на руках вынесли и положили на койку. Я хотела ехать с ней, но Вовочка запоздал вернуться, а так как ключ у нас был один, то мне пришлось остаться и ждать его – бросить квартиру отпертой я не решилась.

Никогда не забуду, как мама приподнялась на койке и в последний раз посмотрела на меня долгим, долгим, невыразимым взглядом. Дверьзахлопнулась, машина поехала и скрылась за углом. Я вернулась в опустевшую комнату. Вещи, жившие с мамой десятки лет, стояли на своих местах и молчали, но даже они, наверно, знали больше, чем я, что будет и чего больше не будет никогда… Вовочка вернулся через несколько минут, он встретил мамину машину на Миллионной, понял, что это едет бабушка. Но не в обычае было у нас распространяться о своих чувствах или грустить вслух. Мы помолчали и принялись за дела.

Начался последний этап нашей блокадной жизни – вдвоем… На следующий день утром я была дома, мальчик, опираясь на палочку (он давно ходил с бабушкиной палочкой), ушел по делам. И вдруг началось светопреставление. Немцы ударили снарядами по Дворцовой площади, да так, как за всю войну ни разу. Ко мне вбежали какие-то военные и сказали, чтоб я немедленно уходила – бьют по нашей стороне. Я ответила, что «сейчас», но, конечно, не тронулась с места. С минуты на минуту я ждала возвращения мальчика, и мысль, что он находится где-то тут поблизости под снарядами, сводила меня с ума. Нервы не выдержали, я была одна в комнате, я дала волю своему отчаянию. Я плакала, кричала, молилась, каталась по полу. Не знаю, сколько времени прошло. Наконец все стихло. Бежать навстречу – куда? Разойдемся, потому что он мог прийти с любой стороны. Решила подождать. Он, наверно, пришел очень скоро, но мне казалось, что прошла вечность, и когда наконец он отворил дверь и вошел, я только крикнула: «Ты!!!» – и разрыдалась. Конечно, он никуда не спрятался и не стал пережидать обстрела, а так и шел себе потихоньку под свистящими снарядами на Дворцовую, к дому, ко мне. Испугать его было нелегко…

10 июля улетела в Москву Ксения Михайловна Жихарева[190], известный переводчик и мой добрый, прелестный друг. С ней я послала письмо Саше:

Дорогой Саша! Подло со стороны Вальбе забыть письмо. Не будь беспечен относительно нас. Спецпаек не дали, мы очень голодны. Ордер получила только вчера, после бесчисленных походов, юрисконсульта и т. д. Управхоз в тюрьме, нового нет. Пфефферов выслали. Я ликвидирую все, потому что меня хотят эвакуировать принудительным порядком. Уезжают все писатели необоронники. Я со скандалом (и лишением Вовочки пропуска в столовую) отвоевала право некоторое время остаться. Фадеев сказал мне, что будет хлопотать для меня из Союза и аэроплан, чтобы мне соединиться с тобой, но Розалия Аркадьевна утверждает, что ничего не выйдет.