Блокада - Лидия Леонидовна Слонимская

всяко, писать не могу. Словом, покой! Пойми. Я очень недовольна, что Томашевские в Москве, я надеюсь никогда их не увидеть. Морозов нарассказывал про нее ужасов. Сейчас темнеет, пойду выносить ведро, допишу утром, Тамара едет в 4 часа. Мне очень грустно, что ее лишаюсь, мы обе ревем, как дуры. Мне много помогли моряки (денежно), купили книг, они очень милые оба, особенно воентехник. Пфефферов выгнали. С лавкой Писат<ельской> я рассорилась (конечно, не с Шиловым[194]). Нахал Рахлин[195] (он теперь директор лавки и Литфонда!) неделю не желал просмотреть мой список книг, и, когда я, измучившись хождением, сказала ему, что не могу из-за него без конца трудить больные ноги, он мне крикнул, что ему дела нет до моих книг, хоть я и м<ада>м Слонимская. Я ответила, что кто бы я ни была, хоть Иванова, Петрова, – он должен быть вежлив, а он, наверно, воспитывался на помойке, – с тем и ушла: теперь уж он ничего у меня не купит и как бы хуже не нагадил. Мария Константиновна купила у меня мелких старинных книг на 130 р., а Рахлина обзывает… не могу сказать как. Наутро Вовочка проснулся с тем<пературой> 38°, надеюсь, что только простуда. Безумно боюсь, что как-нибудь обнаружится мамин понос и ее не возьмут. Не забудь о ее пенсионной книжке. Саша Фадеев и Тихонов мне сказали, что можно договориться с летчиками, чтобы взяли посылку хоть маленькую в Ленинград. Случайно могут и сами завезти в Союз, а если нет, то туда позвонить или бросить открытку на адрес Союза (ты напишешь адрес) с указанием, где посылка находится, и я ее заберу. Не относись, Бога ради, легкомысленно или оптимистически к нашему положению, оно серьезно. Пиши, Бога ради, чаще. Ужасно счастлива, что ты поправился, эта такая победа, хоть один человек, да вырвался цел. Будем стараться и мы. Пиши друзьям. Перешли их письма, если будут, мне страшно тоскливо и устаю отчаянно. Между прочим, продавать что-нибудь – это фокус, продает весь Ленинград, но никто не покупает, все идет за смехотворные гроши. Целуем и обнимаем тебя крепко, привет Бондям. Твоя Л.

Возвращаюсь к рассказу. Мама уехала в больницу во вторник, приемные дни у Домбаля по воскресеньям. И вот в воскресенье я отправилась к ней с передачей. Очень мне понравилась с виду больница: на берегу Невы в прекрасном парке. Пришла я и спрашиваю, в какой палате лежит такая-то. Один посмотрел по книгам, говорит: «Она умерла». – «Как умерла?!» – «Да нет же, – отвечает другой, – она в таком-то отделении». Иду в это отделение, спрашиваю у врачей, пробегаю все палаты – мамы нет. Возвращаюсь в канцелярию. «Где же моя мать?» – «Ах, я ошибся, ее перевели в другое отделение, идите туда». Разыскиваю это отделение, меня не хотят пускать, тут с кровавым поносом, но я не слушаюсь, иду, ищу – нет ее! Снова возвращаюсь в канцелярию. «Да где же она?» Снова ищут по книгам. «Конечно, я же вам сразу сказал, что она умерла. Ну и умерла – чего вы хотите?» – «Когда же она умерла?» – «Вчера умерла, двадцатого». – «Где же тело?» – «Да уж похоронили. Мы летом покойников не можем держать, жарко». – «Где похоронили?» – «Это неизвестно. Куда повезли, там и похоронили. Может быть, на Охте, может быть, на Пискаревке». Я бросилась в покойницкую, думаю, может быть, там еще. Но было воскресенье, покойницкая на замке, сторожа нет. Возвращаюсь в больницу. «Отдайте ее вещи». – «Нет, вещи мы не отдаем, потому что она покойник бесхозный». – «Как так, ведь я здесь». – «При смерти вас не было. Она похоронена за счет государства, и вещи пойдут на оплату похорон». – «Это в общей могиле, в канаве, которая вы даже не знаете, где находится?» – «Разговоры бесполезны, гражданка».

Я пошла к директору. В кабинете нашла трех отвратительных людей, из них два военные, один другого толще. Воображаю, сколько у них орденов и медалей! Я дословно не помню и не в состоянии воспроизвести того отвратительного разговора, который последовал. Я едва соображала, что делается вокруг меня. Помню только, что стала перечислять те вещи, которые с мамой были, доказывая, что уплата таких похорон с лихвой покроется ее карточками и пенсией, которую они у нее отобрали, а то, что они захватили ее вещи, – это бесстыдный, наглый грабеж. Они что-то кричали в ответ, была ругань. Перечисляя ее вещи, я назвала Евангелие. Тогда один из них сказал: «Отдай ты ей Евангелие». Директор сказал, усмехнувшись: «Ну ладно, этого мы не потребляем», – и написал записку. С этой запиской я пошла в то отделение, где, как мне сказали, она умерла. Там, в комнате, доверху забитой вещами, нашли мамины вещи, связанные узлом. Всё было тут. Какая-то особа вынула Евангелие. Я взяла Евангелие и ушла. Я даже не спросила акта, я ничего больше не сделала ради спасения этих вещей, которых по тем временам было на многие тысячи.

Я дошла до предела физических и моральных сил и предпринять борьбу с ними я была не способна. Они на это и рассчитывали и не очень-то испугались, когда я сказала им, кто мама, и пригрозила Ждановым. Они и похоронить поторопились без меня, чтобы ограбить, а отговорка насчет жары была ложью, потому что погода стояла такая холодная, что мы за все лето только один день ходили без пальто.

И вот ушла моя милая мама, одна-одинешенька, ни дочки, ни внука не было с ней в ту минуту. Как это всё было? Почему она умерла? Где похоронена? – Ничего не знаю. Не знаю, под каким кусочком земли лежит ее тело. В канаве, рядом с чужими грязными мертвецами, лежит она, мама моя, «спинка-соболинка», к которой во всю жизнь не коснулась никакая ни физическая, ни моральная грязь. Утешает только мысль, что всегда говорила она (точно предчувствовала): «Я верю в загробную жизнь. А что будет с моим телом – мне совсем все равно». И еще она часто повторяла: «Я очень была счастлива в жизни. Я прожила счастливую жизнь». Единственное наследство, которое я от нее получила, – это Евангелие, которому она всю жизнь следовала. В свете того, что произошло со мной дальше, я принимаю это наследство как указание.

Я горько оплакиваю свою маму. Земля, под которой она лежит, хоть я и не была там, – все равно пропитана моими слезами. Моя душа посещает ее каждый вечер, каждый вечер я протягиваю вдаль свое сердце – ей и незабвенному милому папе, так любившему нас обеих, и