Блокада - Лидия Леонидовна Слонимская

Кравцовой. Разорвана в куски снарядом. У нас тут держи ухо востро, однако на днях и я, хоть и держу ухо как надо, а нюхнула пороху и всякой дряни в нос, в рот, в глаза. Но цела. Аня просит денег, а Тамара выпросила у меня 250 р. перед отъездом, сказав, что тетка завтра отдаст, а та ума не приложит, откуда взять. Вот я и в лишнем накладе. Забыла сказать, что Нюшку посадили в тюрьму. Люба на окопах, так что квартира <на Петровском> совершенно пустая. Говорят, Кетлинскую чествуют в Москве как спасительницу ленинградских писателей!!! Я в ужасе от количества долженствующего у нас пропасть имущества, ибо все пропадет и будет разграблено. Сейчас Вовочка снова идет в военкомат. Письмо это я должна передать раньше возвращения, следовательно, окончательный ответ о его праве на эвакуацию в этом письме тебе не сообщу (разве в том случае, если отлёт отложат, – тогда впишу). Пока знай наши обстоятельства и готовься к решительным мерам вызова. Если ему не разрешат эвакуацию и если в авг<усте> меня снимут со снабжения, я пошлю телеграмму, после которой буду ждать немедленного вызова и самолета. Если разрешат эвакуацию, но не снимут со снабжения, я останусь еще несколько дней лишних, чтобы еще что-нибудь продать. Но, так или иначе в течение августа мы должны отсюда выехать, поэтому делай в Москве соответствующие шаги. Не позже 15-го или 20-го мы должны уехать, в случае же снятия со снабжения – не позже 5-го. 20-го Вовочкины именины! Если Вовочку не выпустят из города, я останусь тоже, но зима здесь для нас обоих равносильна смерти. А пока живем, но вот как сладко: из квартиры выгоняют, питания лишают и чуть не отняли сына (случайно мы выпутались). При свидании расскажу жактовские и титовские подробности. Был у меня совсем засыпающий Гортиков. Быстро шагает к могиле Леля. Морозов рвет и мечет, зачем нет вызова, они в панике. Надеюсь, ты совсем поправился. Привет Сереже <Бонди>. Не забывай, что у тебя есть сын и жена. Теперь твой черед вызволять. Целую крепко. Твоя Л.

Навстречу пришли две открытки.

21 июля 42. Дорогая Лида, раздобыв открытки, пишу снова – на авось. Давать указания издали – мудрено – могу только терзаться за вас. Не преувеличивай моего благополучия. Стараюсь не терять бодрости. Ноги лучше, но все-таки это еще не нормальное состояние здоровья. Сыт, да не сыт. Разослал эстафеты во все стороны – в Театр<альный> ин<ститу>т (кот<орый> оказался в Пятигорске), Соллертинскому[203], Лидии Ефимовне, Соне, Данилову. Поджидаю ответа. Скорее всего, уеду куда-нибудь, а м. б., вернусь в Ленинград (если вы не приедете). В сущности, безразлично, куда ехать, лучше подальше, поглуше, но всюду обязательно с деньгами на первые 2 мес<яца> (2000 р. на человека). Но ехать нужно, это во всяком случае. Из желтого кожаного чемодана мне необходимы документы (аттестат зрелости) и рукописи: «Руслан» (комм<ентарии>), «Поэмы и сказки П<ушки>на», список трудов, «Мертвые души» (сброшюрованная верстка). Кроме того, блокноты, записные книжки, телеф<онная> книжка с адресами. Целую. Саша.

И еще:

23 июля 42. Милая Лида, прилетела дочь Энгельгардта – значит, самолет возможен. Фадеев в санатории, вернется на днях. Буду с ним говорить. Хотел устроить бабушку к Нине в Лихославль, но Нина телеграфирует «Въезд запрещен!» Из Москвы не тронусь, пока вы не приедете, а уезжать надо: нет зимних вещей, шубы, валенок. Пропаду. Театр<альный> ин<ститу>т в Пятигорске. Но туда, кажется, не проехать. Вместе обдумаем, решим и поедем. Продавай что возможно. Необходимо иметь тысяч 4–5. Где пишущая машинка? Она была спрятана у Пфефферов в шкафу. Из рукописей возьми еще конспекты лекций по истории и теории литературы и по теории драматургии (в рыжей папке с тесемкой). Из мелочей – запонки, блокноты, машинку для точения карандашей. Из одежды шубу (не наденет ли Вовочка?) и ботинки – я босой, рубашки, белье теплое. Целую. С.

21 июля я отправила Саше еще одно письмо:

Дорогой Саша! Это письмо идет по почте, а 28-го летит Шишова[204] с другим письмом. Извести Нину, что беспокоиться больше не о ком: 20-го числа мама ушла за пределы досягаемости болезней, людских злодейств и благодеяний. С телом ее распорядились без меня, с имуществом (деньги, кольца, папины часы, одежда и прочее) – тоже. Хочу отдать долг моим умершим – отслужить по ним панихиду, но, сказать стыдно, – некогда. Все надо отбиваться от ударов. На каждый день по порции. Сегодня уж и я оказалась военнообязанной. Отсюда масса новых хлопот и осложнений – я просто с ума схожу и одна, одна, одна с больным мальчиком, страдающим, способным только через день сходить за обедом и сварить его. А 1 августа и совсем, кажется, <ослабнет>, если не дадут в Союзе <обедов>. Какова жизнь? Я в ужасе от свалившегося на меня имущества – все же погибает. Итак, осталась я одна, без «старших». Грустно-грустно, жутко. Да, «всё миновалось»[205]. Посылаю тебе ее <мамы> фотографию. Хорошо одно: она уже ничему больше «не подлежит». Твоя Л. В случае новых сюрпризов дам телеграмму.

В ответ пришла телеграмма:

Потрясен известием делаю что могу жду Фадеева на днях будущее при свидании Саша.

Через несколько дней я писала Саше, письмо свезла Зинаида Константиновна Шишова.

Дорогой Саша, Вовочка был у военкома и получил заверение, что препятствий к его эвакуации вряд ли представится. Будут ли меня кормить в августе или нет – не знаю. Так или иначе, в августе я должна отсюда убраться, т. е. не позже чем недели за две до 6 сентября находиться вне досягаемости Титова. С завтрашнего дня начиная, я должна иметь недели две, дней 20 на возможную распродажу имущества (если же не будут кормить, то уезжать мы должны гораздо раньше). Итак, тебе надлежит безотлагательно озаботиться вызовом меня и Вовы самолетом в Москву. Всякие мысли о каких-то Костромах и Лихославлях забудь, ибо В<ова> нуждается в немедленной госпитализации в наилучшей специальной клинике или урологич<еском> институте, у лучшего московского профессора, где будет произведено настоящее исследование, лечение и общее питание. Существует ли в Москве лечебный отдел Литфонда? Вот туда-то и надо обратиться и там требовать содействия. И это вполне непреложно, если не желаем ему смерти. Тихонов мне сказал, что в Москве можно отлично добиться прописки. Впрочем, меня это мало волнует. Вову обязательно поместить в клинику, а меня тоже временно придется куда-нибудь пихнуть, потому что, хоть я, как известно, и