Блокада - Лидия Леонидовна Слонимская

из «длиннобойных» или «дальнобойных», как говорила наша Люба. Попал снаряд на угол Волынкина и Мойки, вырвал нижнюю квартиру. Всю Мойку до площади заволокло пылью и известкой. Местами улицы были заграждены баррикадами из кроватей – там, где что-то чинили, расчищали. Кровати не стоили ни гроша – хозяева их все перемерли. Рояль можно было купить за полкило хлеба. На нашей площади с раннего утра обучались военному искусству здоровенные девки. Они маршировали под командой военного, который кричал не «шагом марш», а «шагом – ххырш!». Иногда проезжали грузовики, на которых стояли какие-то фигуры и солдаты с винтовками. Это везли заключенных на «трудработы». Бессмысленное слово – «трудработа», но таков был термин. По-прежнему не было электричества, не было и спичек, поэтому у всех постоянно горела коптилочка – неугасимая лампада. Смертность стала меньше, чем зимой, но все еще умирали очень долго. «Доумирали» все, кто додержался до лета чудом, на одном каком-то нерве, и, может быть, выжил бы, если б пришла помощь. Но питание было все то же. На улице появились непонятным образом уцелевшие дети, их было очень мало, но были. Раз в Косом переулке я увидела кучку детей, столпившихся около какого-то подвального окошка и с любопытством туда смотревших. Я подошла, заглянула через их головы. Оказалось, на подоконнике сидит серая кошечка и умывается. На нее смотрели как на дикого зверя в Зоологическом саду.

По дороге в столовую я то и дело встречала тележки и мальпосты с покойниками, «летними», т. е. качающимися, мягкими. Их всех везли в морг в храме <Спаса> на Крови. Они почти всегда оставляли за собой струю невыносимого смрада. Из одного дома на углу Гагаринской и Шпалерной, сквозь щели забитого фанерой окна в первом этаже, несло такой трупной вонью, что я еле удерживалась от рвоты. Наверно, там с зимы валялся разлагающийся труп. Однажды я не выдержала и сказала стоявшему на углу постовому в белых перчатках. Через несколько дней вонь прекратилась – видно, труп убрали. Около этого окна постоянно кружились громадные черные мухи.

Ужасен был вид некоторых детей – черных старичков с искаженными чертами и бесконечно тоскливым взглядом. На углу Гагаринской и Сергиевской, прислонившись к стене дома, всегда сидел такой ребеночек с игрушкой в руках и совершенно неподвижно и тупо глядел на прохожих.

Со времени того снаряда мы так и жили с открытым окном, только вечером задергивали его портьерой. К тому окну по вечерам подходила Анна Эд<уардовна> Каразина, раздавался голос: «Лидуша, к вам можно?» – и я выходила ей навстречу в наш длинный темный коридор. Какое-то особенное, необыкновенное очарование было в этой простоте быта, в тихой, немногословной беседе. Бывало, мы даже смеялись. Вовочка летом всякую свободную минуту рисовал: она тогда впервые познакомилась с его рисунками и предсказала ему великую будущность. Особенно ее восхитила необыкновенно выразительно нарисованная рука на картонке «Господин и порося». А чудесные его композиции и натуральные рисунки (головы, фигуры), сделанные в Академии, все пропали на Петровском.

В наше открытое окно иногда впрыгивал переводчик Алекс<андр> Аппол<онович> Морозов – очень талантливый, интересный и забавный человек. Он весело рассказывал, как зимой хотел украсть гроб, но ему не удалось. Мы хохотали. В то же окно иногда влетали подарочки от нашей милой новой знакомой, опереточной артистки Ольги Федоровны Новиковой, и часто, вернувшись домой, я находила на полу папиросы, спички, шоколадки для мальчика. Когда я начала распродавать свои и мамины вещи, она пришла к нам по объявлению, которое я повесила в подворотне Штаба. Ее муж был генерал, и она ходила в военный распределитель у нас во дворе. Редко попадаются такие умные, милые, добрые и веселые женщины, как она. Блокада ее как будто не коснулась (своим нравственным влиянием), материально она была вполне обеспечена. К нам она сразу почувствовала симпатию – особенно к Вовочке. Она даже кокетничала с ним: несмотря на истощение, он был очень красив. Она внесла в нашу тяжелую трагическую жизнь шум, смех, шутку. Она забегала к нам почти каждый день – вернее, впархивала – и убегала, делая балетные па и посылая воздушные поцелуи. Глядя на ее белокурую головку и кругленькое личико, я всегда вспоминала героиню романа Аниты Лус «Gentlemen prefer blondes»[215]. Прибежит, наболтает всякой всячины. От нее мы услышали такую историю об опереточной артистке Изабелле Орловой[216], жене Ксендзовского[217].

Изабелла Орлова страшно боялась бомбежки, и мать одной ее приятельницы, набожная старушка, дала ей 90-й псалом («Крылом своим осенит тебя и под крылом его укроешься…» и т. д.), чтоб она его читала, когда станет жутко. Вот раз сидит она в трамвае, и в вагон входит замечательно красивый моряк. По своей опереточной привычке она мигом обстреляла его глазами, и, пока они ехали, роман уже значительно продвинулся вперед, как вдруг тревога, бомбежка. Трамвай останавливается, всех выгоняют. Изабелла Орлова бросилась на улицу куда глаза глядят. Моряк за ней. На пути встретилась ей какая-то разбомбежка, она, не помня себя, полезла наверх, где-то среди кирпичей и развороченных балок бросилась на колени и стала молиться. От 90-го псалма осталось в памяти только что-то вроде «перьев» с «крыльями». Моряк ей: «Гражданочка, успокойтесь!» – «Пошли все! Перьями, крыльями!» – «Гражданочка! Какие перья? Какие крылья?..»

Ольга Федоровна купила у меня множество фарфора, кружев, косметики, а раз как-то в мое отсутствие заехала на машине за Вовочкой, они отправились на Петровский, и там она купила 8 томов «Кавалергардов» Панчулидзева[218] для мужа, венецианское зеркало, консоли и столик (на обороте его стояло: «Антонио Гарбато е филио, Венециа, Понте ден соспири…»), а также столик в стиле Людовика XV, красного дерева с бронзовыми украшениями и яшмовой доской. Белый лаковый столик-секретер, крытый бархатом гри-перль[219], у меня украли. Эти вещи составляли часть того ансамбля моей спальни, который друзья называли «Эрмитаж». Когда мы уезжали, Ольга Федоровна прислала за нами своего шофера Нилова на пикапе, и он довез нас до аэродрома. Первое время в Москве я получала от нее письма, ее муж проездом однажды разыскал меня в Союзе писателей и передал мне письмо, в котором она сообщала, что летит в Москву и новый 1943 год будем встречать вместе. Я так ее ждала! Но она не приехала, и больше ни одного письма я от нее не получила и ничего не знаю ни о ней, ни о ее муже. Неужели она погибла? Наверно, потому, что судьба все эти годы преследует всех милых, хороших и оберегает и возвышает