Блокада - Лидия Леонидовна Слонимская

не видела, наоборот: я жила под окрики, угрозы, требования не только милиции, жакта, военных властей, но и Союза писателей <…> Меня преследовали со всех сторон. Штабные власти грозили выселением, и мне приходилось бегать к коменданту и умолять об отсрочках. В мамину комнату, как мне говорили, должна была въехать военная прокуратура. Можно сказать, равные в борьбе силы: военная прокуратура и я. Потом я выяснила, что еще через месяц после нашего отъезда мамина комната оставалась пустой. Говорилось это для того, чтобы окончательно запугать и без того замученного страхом человека: ведь сама смерть жила рядом со мной и неотступно смотрела мне в лицо! Жакт на Петровском грозил выпиской, потому что мы там не живем. Выписка же означала немедленную отправку на трудповинность нас обоих, умирающего сына и меня, чего и жаждали управдом и Титов. Переехать туда было совершенно невозможно также и потому, что 1) мы оказались бы за тридевять земель от источника питания – Союза <писателей>, и 2) потому, что в Штабе находилось все продаваемое имущество – т. е. единственные средства к жизни, наши собственные средства, подчеркиваю, не краденые, которыми я одна, подчеркиваю, имела право распоряжаться, и никто на свете другой.

Итак, уже не немцы, а русские меня хотели лишить дома, имущества и жизни, потому что отправка на трудповинность полумертвых людей есть смертный приговор. И в это же самое время Союз писателей грозил лишением обедов и всего снабжения, потому что я «не работаю на оборону». Интересно, что обороняли союзные верхи, <…> кроме своего брюха? Хотела бы я знать, чем можно объяснить и оправдать происходившее тогда? Но только не словами, которые я не раз слышала: «Вы не понимаете». Простите. Я все могу понять, кроме алгебры, но тут она не нужна. Никакие годы, никакая проповедь не смягчат беспощадной ненависти и уничтожающего презрения, которое я испытываю ко всем блокадным верхам и ко всем, на эти верхи на брюхе всползавшим. Будь они вечно прокляты и заплеваны в памяти людей!

Продолжаю. Первый срок лишения обедов назначен был Авраменкой на 7 июля, второй – на 1 августа. От меня требовали немедленного выезда из Ленинграда. Я умоляла дать мне срок управиться с имуществом. Сроки лишения огня и воды назначались несколько раз, никто не желал считаться с моими обстоятельствами и возможностями. Я снова и снова добивалась аудиенции у Авраменки и отсрочки на несколько дней. Со мной он еще соблюдал кое-какое элементарное приличие, но с некоторыми был нагл и груб до предела. Власти любой ценой (уничтожения или выселения из Ленинграда) стремились избавиться от людей. Максимально очистить Ленинград к предстоящей зиме было необходимо – это понятно. Но почему такими средствами? При этом приказания отдавались абсолютно противоречивые. Жилищно-административные власти не выпускали нас из Ленинграда как военнообязанных, а также подлежащих трудповинности. Административно-политические изгоняли из Ленинграда, грозя лишить питания. Я металась, как белка в колесе, отбиваясь от ударов. Вовочку я совсем не пускала на Петровский, боясь, что его захватит жакт. Сама я ходила ежедневно, но в контору не являлась, несмотря на бесчисленные приказы явиться на трудповинность. Около 1 авг<уста> мальчик в военкомате получил полное освобождение от строевой службы (комиссия нашла у него дистрофию два, базедову болезнь, миокардит с отечностью век и пиелоцистит с явлениями нефрита, а на самом деле, то есть, вернее, кроме всего этого, у него уже полным ходом шел туберкулезный процесс почек), а от нестроевой до 6 сентября. Я вздохнула полегче. От труд-повинности это его не освобождало, но я надеялась от Петровского его просто скрыть, а в Штабе на трудповинность не посылали – оттуда просто выселяли. Дорогие товарищи, тогдашние и теперешние! Как вы думаете, зная наши обстоятельства (бомба – не тайна; ограбление – не тайна; болезнь – не тайна; мамина смерть – не тайна и т. д.), не должны ли были мои блокадные «начальники», уж если никак не могли мне помочь, хотя бы не травить меня и оставить меня в покое? Может быть, если б они оставили хотя бы меня в покое, то это больше согласовалось бы с понятием «гуманности», о котором я так часто читаю в газетах? Я хотела бы получить прямой ответ: да или нет?

Перехожу к письмам. Было получено Сашино письмо от 7 августа.

Милая Лидуша, голубчик, бедная, получил письмо, посланное с Тамарой! Сердце буквально растерзано сверхчеловеческими пытками, которым подвергла тебя судьба, с одной стороны, люди – с другой. Как ни больно, что мама умерла, но что делать? Она, видно, тебя пожалела, потому что тебе не сдобровать бы. Мои горизонты проясняются. Немного еще потерпеть и можно встать на ноги (в буквальном смысле я уже на ногах, в метафорическом – становлюсь). Добился наконец при содействии сногшибательных бумажек прописки – через высшие инстанции. Прописка временная, до 4 окт<ября>, на <жил>площади Цявловского. Надеюсь, потом продлят. В Гослите очень торопят, заинтересованы темой, отчасти благодаря этому договору меня и прописали. С 1 авг<уста> обедаю в особом помещении («литерные обеды»): еда получше, подают быстро, почти ресторанная сервировка. На «литерн<ые> обеды» перевели меня и Цензора. Вальбе очень ворчал. С 3 авг<уста> начал два курса: по теории драмы (увы, где-то в папке были конспекты, записки, стенограммы) и о Достоевском (тетрадка на Петровском, как она облегчила бы меня!). Идет, кажется, удачно. И то, что это первые деньги, заработанные после 8-месячно-го антракта, меня очень подбодряет. Теперь необходимо только не терять присутствия духа, написать в два месяца эти десять листов – и мы спасены. Но вот как прожить эти два месяца? Эх, кабы все-таки удалось хоть за минимум реализовать содержимое двух квартир, обреченных на гибель. Сегодня говорил с Фадеевым. Он просил обождать несколько дней, потому что, говорит, он уже надоел своими телеграммами и вызовами – только что вызвал Лукницкого[228] и еще кого-то. Во всяком случае, обещает – хотя с некоторым сомнением в интонации. Со своей стороны и Кетлинская (кот<орая> летит в Ленинград и берет это письмо) обещает устроить самолет и командировку. Непременно поговори с ней обо всем, и об охране двух квартир, и о спасении остатков имущества. Почему ордер «временный»? Что значит «временный»? Коли «временный», надо немедленно превратить в постоянный – а что, если вернемся? Теряюсь, ничего не понимаю, за что такая нам невзгода – за немецкую бомбу, что ли? Вообще ужасно, что ты одна во всех этих делах – некому помочь, посоветовать. Например, этот Геннадий. Зачем объявлять «на какой помойке он воспитывался»?