Блокада - Лидия Леонидовна Слонимская

от радости: наконец-то сцапают. Я дала им насладиться и вылить на меня всю ругань, суровые замечания и угрозы. Смеясь про себя, я кротко сказала им, что не являюсь только потому, что по состоянию здоровья от тяжелой работы я все равно освобождена. Мне было отвечено: «Это мы еще посмотрим, найдется для вас и легкая». Тогда я, ни слова не говоря, протянула бабе-райсоветчице бумагу Попкова. Когда она ее прочла – грозный тон как ветром сдуло, вся она расплылась в улыбках и так и заерзала на стуле. «Тов<арищ> Слонимская, садитесь, пожалуйста, и что ж это вы раньше не сказали? Поверьте, мы бы вас не беспокоили!» Титов протянул руку через стол: «Что за бумага? Что такое?» Прочел – и скорчил рожу, какая бывает у крокодила, когда он промахнется и добыча выскальзывает из пасти, – но показать досаду неохота. Я повернулась уходить. Все трое встали, и закивали, и заговорили: «Вы свободны, тов<арищ> Слонимская, желаем вам счастливого пути, отдыхайте, поправляйтесь». Они не знали, что еще мне сказать, что сделать от низкопоклонства перед моей бумажкой. Я подумала: «Вот как бы мне жилось в блокаде – никто бы ни меня, ни мальчика не посылал, никто бы меня не трепал, и имущество мое мгновенно нашлось, если б всегда у меня была вот этакая, можно сказать, „рука“». Больше я этих мерзавцев не видела, но они еще раз проявились, когда мы уже были в Москве, т. е. далеко, а Попков – высоко, но как же при таких благоприятных обстоятельствах удержать лапы, которые так и чешутся, так и зудят на чужое добро! Но об этом впереди. Пока что мы избавились еще от одной смертельной опасности. Вот уж подлинно, несчастье помогло! Спасибо, товарищу Попкову! Пустил в меня камень, ан, камень обернулся веселой бабочкой! Остались две страшные угрозы – лишение еды в Союзе и выселение из Штаба. С ними я справлялась как могла – угрозами, просьбами, и мы кое-как дожили до 14 сент<ября>, до дня отлета, и я успела распродать почти всё. Из мебели осталось несколько крупных вещей и кое-какие мелочи.

Я не пишу о том, что все это время мы по нескольку раз в день находились под обстрелом и страшно голодали, – это не считалось. Уцелеем мы или нет, до этого никому не было дела: «забота о человеке» и помощь властей заключались вот в этой трепке, которую я описала.

Незадолго до отлета я встретила в парке нашу бывшую соседку по Петровской квартире, Анну Мих<айловну> Гузееву. Она в тот день уезжала. Мы попрощались, обнялись, разрыдались. Как-то летом мы зашли с Вовочкой в ее новую комнату и посидели у нее. Она насильно всучила мальчику несколько конфеток. К ней пришли две какие-то женщины, и она поразила меня необычной для нее суровостью в обращении с ними, она их почти выгнала. Не знаю, кто они были.

В начале сентября случился день рождения Анны Эдуардовны Каразиной. Она зашла к нам вечером. Я не знала, что ей подарить, и собрала пакетик разных пряностей и специй, которых у нее не было. Она была тронута до слез.

Перед отъездом мне страшно помогла Аня Венгерова. Она приходила к нам ежедневно, помогала нам разбираться, укладываться, паковать в сундук архив, шила нам вещевые мешки и иногда приносила нам овощи из своего огорода. Как она потом призналась, она совсем не надеялась, что нас выпустят и даже дадут самолет. Она была права, потому что в последнюю минуту чуть было все не сорвалось, и тогда мы неминуемо погибли бы. И тут уже НКВД едва не сказал своего веского слова. Но сначала приведу свое письмо Саше от 24 авг<уста> и его телеграмму, которая отвела уже занесенную на меня руку Авраменки.

Дорогой Сашенька! Это письмо пойдет с оказией, с почтой ЦО «Правда»[244] (через Марию Кост<антиновну>). Я получила именной приказ Попкова (т. е. мне лично адресованный) выехать из Лен<инграда> не позже 25-го. К счастью, одновременно мне была вручена твоя телеграмма о вызове, и я могла парировать удар Авраменки, который уже хотел лишить меня карточек на сентябрь. Благодаря этой телеграмме выдали регистрационный листок на карточку, так в сентябре мы еще существуем. Приказ же Попкова сыграл спасительную роль перед милицейской комиссией в жакте, собравшейся мобилизовать меня на оборону. Я уцелела, – но что пережила! Теперь же, если вызов (на меня и Вову) последует даже только в сентябре, то не страшно, но затягивать нельзя (опасность нестроевой для мальчика). Пока регистрационный листок ему в «кусте» выдали. За квартиру заплатила 160 р. – на Зелениной, где теперь общая жактовская касса. Наши комнаты или заселят (броня отменена), или дом идет на слом, а имущество эвакуированных государству. Так что запечатывать ничего нельзя за исключением отдельных квартир в специальных домах, находящихся в ведении учреждений (писательские, Ак<адемии> наук и пр.). Продажа почти никак не идет, из мебели продала лишь туалет и мягкую. Может быть, один старый морской врач купит картины, но плохо верю. Пушк<инский> Дом еще архив не увез, нет транспорта. У Вовочки был вчера ужасный почечный припадок, он кричал и бился, его рвало. Началось на улице. Помогли чужие. Сегодня легче. Мы последнее время ужасно питаемся, прошу, если можно, помочь, телеграмму об этом послала. Писат<ельская> столовая закрылась, пока не перейдет в ведение треста столовых, сегодня получили обед (ужасный) у Таврического сада. Питаемся одной травой, за которую плачу бешеные деньги. Говорила с Кетлинской – <…> – она теперь от всего отпирается, пропуск в Москву считает невозможностью, как и добавочный вес, и я не знаю, как увезу отсюда мои манатки, а тут еще шуба твоя, и рукописи, и посуда, и не знаю что! Последний месяц мне очень помогла Муся Сокольская – наменяла на Перовской[245] тряпок моих на крупу и хлеб, – без нее мы бы просто сдохли. Меня очень утешают и поддерживают своим отношением две женщины – Мария Константиновна <жена Тихонова> и Тамарина тетка, они обе очень хорошо ко мне относятся, не знаю за что. Завтра домработница Мар<ии> Конст<антиновны> придет с утра за маминым бельем. Мар<ия> Конст<антиновна> два раза накормила меня супом с хлебом и Вовочке послала два кусочка. Я нашла еще одну фотографию Фомушки, везу с собой. Я рада, что в Ленинграде совсем нет кошек, мне очень тяжело было бы их видеть. Но собаки какие-то ко мне ходят и орут под окном. Вот страдание! Мар<ия> Конст<антиновна> прислала мне сегодня 200 р. за тряпки и письмо, в котором