Блокада - Лидия Леонидовна Слонимская

представляется мне счастьем: ты был рядом со мной, мой мученик, друг мой бесценный» О, этот аромат блокадного лета! Как описать? – Новые, свежие отношения с людьми – все проявились, все ясны, новые дружбы, и он – мой светлый, мой умный, мой талантливый, мой прекрасный и великодушный рядом! Но как объяснить людям, которые этого не пережили, самую суть прелести блокадного лета, да, прелести, несмотря на грязь и мерзость, болтавшиеся под ногами, как объяснить чистоту этого лета, хоть все было нечеловечески ужасно и страшно, но именно лучезарная чистота оттого, что Любовь и Смерть были обнаженно и осязаемо рядом. Не могу объяснить и невыразимо страшно, и эта мамина смерть, и эта сдержанность и даже шутка, но страшно, о, как страшно, и все сильные – враги и злые, и только от нескольких добрых свет, и он, он тут со мной, мы двое совсем одни, окруженные злом и смертью, но между нами – любовь, бесконечная, безграничная, деятельная любовь…»

Приведу последнее письмо, посланное мне Сашей накануне нашего отлета, помеченное 13 сентября (20-летием нашей свадьбы) и пересланное мне в Москву.

Дорогая Лидуша, получил одновременно три письма – одно с тихоновской оказией и два тождественных (одно – через майора Трубченко, который был так любезен, что самолично заехал в Союз писателей). Меня вызвал до обеда Корней Чуковский[252], и я, конечно, помчался вниз, оставив суп. Надеюсь, что последний вызов достигает цели, хотя опять-таки у меня сомнения насчет фразы: «Помогите писательнице Слонимской с сыном» и пр. Это какой-то призыв, а не официальный вызов. Вообще, ни Фадеев, ни его секретарша не разбираются в канцелярских тонкостях, а я и того меньше. Если не получишь пропуска, поезжай без пропуска, как приезжают прочие. Затруднения возникают только при прописке, хотя бы временной и притом на частной квартире. В гостинице прописывают без всякого пропуска, нужна только командировка. И здесь в Союзе об этих пропусках ничего не знают – оттого и путают. М. б., ошибка была в том, что ты, послушавшись меня, пошла хлопотать о пропуске. Если же по новым правилам пропуск необходим, то будет послан еще вызов по новой форме (хотя, надо сказать, я порядочно-таки надоел Фадееву, и он от меня уже бегает, как завидит).

Остается еще один способ: ехать в Москву по железной дороге через Ярославль. Тут пропусков не потребуется. Но это 4 дня и с пересадкой (в Ярославле). Зато можно взять больше багажа, а что такое лишний багаж, ты поймешь, когда приедешь сюда. Как ценю я теперь каждую вещичку, как жалею, что не прихватил того и другого! Но это, конечно, вопрос силы и здоровья. Получил письмо от Тамары, она в Вятке, в Доме колхозницы. Отдыхает, довольна питанием, очень хвалит красоту природы и город. Там Шварц[253] при театре. Приехала Тамара, как она пишет, очень удачно, без трудностей. Но их было, правда, трое. Имей это в виду на крайний собачий случай, если в самом деле не пустят в Москву. Кетлинская отчасти права: для нее невозможно достать тебе пропуск, т. к. она не пользуется авторитетом. Но на Фадеева я надеюсь. Кстати, тут был Миша, ластился необычайно и делал вид, что содействует. И правда, облегчил несколько сношения с Фадеевым, который неуловим вообще и даже телефона «не имеет». Миша приедет еще в октябре, так что и ты его увидишь. Очень меня пугает, что приедешь без средств. Это значит, что здесь будет продолжение бедствий. Мои средства ограничиваются 400 рублями в ме<сяц> от Лит<ературного> ин<ститу>та. Аванс израсходован. За инсценировку для Краснофлотской песни и пляски надеюсь получить 1000 р. Инсценировка написана, а Никита Верховский[254] куда-то исчез со своим ансамблем, так что я в большой тревоге. Все это очень зыбко и неопределенно, впрочем, договор есть. Но о деньгах решил не беспокоиться. Лишь бы вместе, а так «как-нибудь, как-нибудь», как говорил Иван Ив<анович>. Однако осложнения будут серьезные. Куда вас поместить, если на гостиницу не будет денег? Если бы хоть 3–4 тысячи ты выручила за имущество! Этого кое-как хватило бы вам недели на две в гостинице. А то, подумай, нам троим придется существовать на одну мою карточку, так как вам карточек ни в коем случае не дадут. А в гостинице дается хлебная карточка и, вместо прочих карточек, питание по нормированной цене. Привези драгоценности и все портативное, что можно продать. Здесь деньги в цене, по крайней мере раз в 10 дороже, чем в Ленинграде. Учти это. А в Ташкенте 200 р. – крупная сумма. Твоя беличья шубка здесь обеспечила бы две недели в гост<инице> «Москва», а ты ее спустила за 3 кило хлеба (по-здешнему – около 250 р.). Пугает также и окончательная гибель имущества, особенно книг. Еще раз умоляю просмотреть книги и фотографии и спрятать самое ценное у Миши <Козакова>, у Тихонова и т. д. На Петровском – группы «Вестника Европы» (уникумы), мы с тобой маленькие, гравированный Иорданом портрет <Н. М.> Языкова[255] (уникум! Всего сделано 5 штук), папочкины «Иностранные обозрения» в переплетах. Хоть бы в Пушк<инский> Дом передать. Возьми хоть какую-нибудь бумагу из Союза и отдай управхозу. И поручи кому-нибудь наблюдение за квартирой. Квартира Седых опечатана была управхозом. Не пишу о своей работе – конечно, ты ее привезешь. Здесь, между прочим, мелькнул Бонч-Бруевич[256]. А пишущая машинка? Ты ни слова о ней. Неужели продала? А ведь это какая ценность! И что делать с Вовочкой, если не будет средств? Ума не приложу. Ведь ему необходимо прежде всего отдохнуть, отъесться. От истощения все почки. И у меня тоже что-то неладно. Толстею, выгляжу хорошо, а в спине слева что-то болит перманентно. Моя старушка, Ек<атерина> Ив<ановна> <прислуга Цявловских>, очень за мной ухаживает – пуговицы пришивает, молока достает (за хлеб). От нее и подушка, и одеяло, и рваная простыня. Ну, я за это угощаю ее чем бог послал, бутерброды с селедкой, ломтики колбасы – приношу кое-что из писательского обеда. Внизу женщина мне стирает, – но дерет отчаянно (т. е. деньги дерет, а не белье), рублей 40–50 за неск<олько> штук. Старушка живет по старому календарю. Вчера поздравила меня с Днем ангела (30 авг<уста>). А сегодня грущу, что мы врозь. Это первый случай за двадцать лет. Такова наша без пяти минут серебряная свадьба. Выгляжу я молодо. Чуковский, который отлично знает мою биографию, и тот изумился, что я старше его (на неск<олько> месяцев). А Лукницкий (ему 42) думал, что мы ровесники. Кстати,