Блокада - Лидия Леонидовна Слонимская

Другой отрадой, еще раньше, с зимы, было для меня общение с Мар<ией> Конст<антиновной> Тихоновой, женой поэта. Я не помню, почему я к ней тогда зашла, наверно, привело какое-нибудь дело. И вдруг стала крепнуть дружба. Она умна, душевна, талантлива, от нее исходил интеллектуальный и душевный свет в те месяцы, когда в людях ничего не оставалось, кроме голодного безумия. Не знаю, может быть, она была чуточку сытее, – мне все равно, – но я находила около нее атмосферу ума и женственности, вспоминала, что я тоже еще человек, отдыхала, набиралась каких-то сил. Я не говорлива и замкнута, но с ней мне хотелось говорить, говорить, рассказывать. Ник<олай> Сем<енович> и Фадеев работали в то время в Смольном, и она с восхищением говорила, как они приходят к ней на Зверинскую, «пьяные, красивые». Смешно было это слушать, но мне все в ней нравилось. Ни разу она не отпустила меня с пустыми руками – то кусочек хлебца, то колбаски, то пряник, то шоколадка для мальчика. Летом она каждый раз давала мне тарелку супу. Она мне говорила: «У меня к вам материнское чувство… И откуда в вас этот ритм? Ах да, ведь вы итальяночка!» Один Бог знает, как мне нужна была и как была дорога эта ласка… Тихонов помог мне улететь из Ленинграда. Без него не знаю, что бы было. Воспоминание о блокаде навсегда связалось с ее образом.

Летом на Ждановке я раз вдруг встретила своего кузена, Юрия Павловича Павлищева, сына тети Веры. Он едва выжил, потерял мать, жену и собирался уезжать в Липецк с какой-то подругой своей жены. Я ничего не знаю ни о нем, ни о сестре его Оле.

Летом еще раз получила подарок из Москвы – сладенькое и довольно много черных сухарей. Сухарям мы были очень рады больше всего и грызли их с наслаждением. Топили мы печурку поленьями от бревен, что я таскала с Петровского, книжной макулатурой, мебелью, тряпками. Оказалось, что тряпки дают прекрасный жар, и я сожгла всё, что не могла продать и что нельзя было увезти: горели страусовые перья, шляпы, старая одежда, даже папино офицерское пальто. Мамина комната была полна вещами, всего продать было невозможно. Кое-что увезла с собой Анна Эд<уардовна> Каразина и Аня Венгерова, кое-что я подарила (из маминой одежды и старые одеяла) одной дворничихе для ее дочки Вали – маминой любимицы.

Я старалась со всем распорядиться сама, чтобы больше ничего не досталось грабителям. Две вещи из мебели, которые мне не хотелось продавать и оставить было нельзя, я сознательно сожгла и уничтожила: это был старинный красного дерева, особенный, с разными приспособлениями, столик Анатолия Львовича Пушкина[220] (тот разрубился легко) и затем любимый бабушкин (папиной матери) столик из персидской груши. С этим я ничего не могла поделать. Ножки, ящики поддались моему топору, но верхняя доска оказалась мне не по силам, хотя я так наловчилась рубить мебель, что могу сладить со шкафом любой величины. Но все равно я эту доску всю изрубила топором и привела в негодность, так что никакие мерзавцы ею не поживились. Питались мы с мальчиком продажами и обменами. Если б не вещи, которые дали мне возможность прикупать у спекулянтов, мы бы с ним не выдержали. В конце июля ушла моя шуба за хлебную декаду, хлеб этот менялся на молоко, и десять дней мальчик ежедневно его пил. Суп у нас варился из лебеды или какой-нибудь ботвы, с добавкой столовского. В июле или августе была выдана на карточки совершенно черная пшенная крупа, выловленная со дна Ладоги, из потопленных транспортов. По радио по несколько раз в день говорили, как ее употреблять (что-то дня три надо было ее мочить и перетирать, так что все равно ничего не осталось бы). Мы ее не взяли совсем. Деликатесом считались у нас корни лопуха. Вовочка разыскивал их по пустырям и с трудом, с помощью ножа, выкапывал. Много лопуха в городе найти было трудно, поэтому мы старались приноровить этот лопух к выдачам масла – в начале каждой декады. Навар от него шел на суп, а самые корни мы жарили в масле – они были похожи на спаржу и на земляную грушу[221] – очень вкусные и полезные, потому что содержат много крахмала. Но добывать их было очень неприятно. Больше всего лопуха росло на Петровском, на пустыре в начале парка, и мальчик каждый раз видел там множество человеческих костей. Обед мы с ним готовила вместе, у него были свои принципы, которым я подчинялась и все делала, как он хотел, чтобы он был доволен. Когда Кетлинская возвращалась из Москвы, Саша упросил ее взять для меня письмо и две коробки папирос. Она долго, под разными предлогами, уклонялась от встречи со мной, когда же наконец мне было разрешено к ней зайти, первое, что она мне сказала, это было: «Только, пожалуйста, меня не задерживайте, я спешу на концерт». Очень мне нужно было ее задерживать!! А концерт этот был первый в филармонии[222] – «Ленинградская симфония» Шостаковича. Мальчик кусочек слышал по радио и сказал: «Тихие барабанчики и далекие рожки».

Последние полтора месяца в Ленинграде – август и половина сентября – прошли у меня в лихорадочной деятельности по трем направлениям: продажа не особо ценных книг и имущества, перенесение в наши две комнаты на Петровском вещей от Седых и Николаевских и борьба с Союзом <писателей>, управдомом и военными властями. Лишние книги я продавала на Петровском, и покупателями у меня были два прелестных человека: морской врач и судовой механик из команды, что стояла у нас в Сан-Галли. Они же помогали мне таскать вещи и пилить дрова. Я познакомилась с ними, когда еще была жива мама, и этот судовой механик (забыла, как его звали) бывал у нас на Дворцовой. Раз он пришел без меня вместе с врачом Анатолием Вас<ильевичем>. А у того был очень тоненький голос, и мама, лежа за ширмами и не видя их, подумала, что механик пришел с женой. Я решила, что он успел жениться, и поздравила его при встрече, и вышло забавное кви-про-кво[223]. Как мне важна была помощь этих двух людей! Что бы я без них делала?

В этих двух комнатах я свивала новое гнездо – ведь мы осенью думали вернуться, и вот уж у меня там из спасенных остатков нашей квартиры создавался и рос новый уют. Но все суждено было иначе – и