Блокада - Лидия Леонидовна Слонимская

всей, всей прошедшей святой жизни, и прекрасному моему городу – граду Китежу. Какой бы пожар ни полыхал кругом меня, я вечно, с белоснежным венком в руке, буду стоять на берегу безвозвратно канувшего прошлого и слушать его призывный звон.

…А не ставший моей могилой,

Ты, гранитный, кромешный, милый,

Побледнел, помертвел, затих.

Разлучение наше мнимо:

Я с тобою неразлучима.

Тень моя на стенах твоих,

Отраженье мое в каналах,

Звук шагов в эрмитажных залах

И на гулких сводах мостов,

И на старом Волковом Поле,

Где могу я рыдать на воле

В чаще новых твоих крестов.

Мне казалось, за мной ты гнался,

Ты, что там погибать остался

В блеске шпилей, в отблеске вод.

Не дождался желанных вестниц…

Над тобой – лишь твоих прелестниц,

Белых ноченек хоровод.

А веселое слово – дома —

Никому теперь не знакомо,

Все в чужое глядят окно.

Кто в Ташкенте, а кто в Нью-Йорке,

И изгнания воздух горький —

Как отравленное вино[196]…

И вот остались мы с мальчиком совсем и окончательно одни в блокаде. Еще больше усилилось чувство сиротства и беззащитности перед бесконечно злым и страшным миром. Но падать духом было нельзя, надо было жить и бороться дальше – и мы боролись. Боролись за кусок хлеба и за отъезд в Москву. Больше ничто не держало нас в Ленинграде, мама умерла, освободила нас… И не только ничто больше не держало, но наоборот, надо было из всех сил торопиться, спасаться: жилья не было, в Штабе ежеминутно грозили выселением, в столовой грозили оставить без питания, потому что я не писала оборонных вещей, не работала, мальчик был болен, голодал, угнетало страшное чувство брошенности, беззащитности, обступивших со всех сторон страхов. Вот мое письмо Саше, написанное уже после маминой смерти, но еще в неведении:

20 июля 1942. Дорогой Саша, постараюсь письмо это отправить с оказией, отсюда улетают какие-то трое человек. Получила твою телеграмму о Нине (и ее тоже). Неужели ты думаешь, что я имею время, силы и лишний рубль на телеграммы для ее успокоения? С Тамарой отправила тебе письмо, в котором изложила часть наших обстоятельств. Получая телеграммы от тебя (или письма – одно!), я надеюсь получить в них какие-нибудь деловые указания для себя и нашей дальнейшей жизни и не нахожу ничего. Между тем мне надо решать спешно. Вова получил освобождение от строевой службы. Военная комиссия нашла у него дистрофию, базедову болезнь, миокардит с отечностью век и пиелоцистит с явлениями нефрита. Очень весело, правда? Отсрочка по нестрое-вой дана до 6 сент<ября>; военный врач, другой, осматривавший его в поликлинике, написал в справке для военкомата, что он нуждается в срочной эвакуации. Разрешить эвакуацию может только комиссар, у коего Вовочка был три раза, но не мог ни разу добиться аудиенции. Между тем здоровье его таково, что каждое движение вызывает жгучую боль в мочеточниках, покрытых кровоточащими язвочками. Моча с кровью. Титов и компания хотели изобразить его уклоняющимся и устроили игру в «кошки-мышки». Что мы пережили за июль – трудно описать. Теперь мне говорят, что, если мы не будем жить на Петровском, нас выпишут. Жить же там я не могу, потому что все мои дела (торговля всем, всем, всем, всем, чтобы было на что купить обед и прочее) находятся в центре. В<овочка>, как ходок, исключен по болезни, хотя вынужден ежедневно гоняться туда и сюда по своим личным делам. Я за день не успеваю сделать жизненно необходимое. На днях продала за хлебную карточку свою беличью шубу, чтобы в течение недели иметь возможность менять для него <сына> хлеб на молоко, без которого я не знаю, что с ним будет. За этим молоком надо ездить на рынок (Дерябкин)[197], который открылся. Там разная трава и молоко. Литр – 250 р. или ½ кило хлеба, а сегодня 600 г. Я продала все свои летние платья, блузки, шарфы на питание. Не говори мне ни о книгах, ни о картинах, потому что не нужны даже классики (кроме одного Дюма, если его считать классиком). Картины вызывают смех. Скопленные три тысячи на отъезд я истратила на питание, потому что мы с каждым днем катастрофически теряем силы, сидя на двух обедах на троих. Сейчас мама в больнице, завтра поеду навестить. Далее. В Доме травли писателя (таково его популярное название) обнародован список лиц, подлежащих эвакуации, в коем имею честь значиться и я. Там сказано, что все, кто остается, несмотря на директиву, с 1 августа будут сняты с рациона. Конечно, Авраменко ошалел от наглости и зажрался. Конечно, я буду ругаться и бороться. А если не выйдет? А если не выпишут даже карточки – тогда что? Я до того устала ежедневно отражать какие-то удары, пронзительные взгляды, испепеляющий тон, что чувствую себя затравленным, находящимся при последнем издыхании зверем. Передал ли тебе Фадеев мое письмо? Почему нет отклика? Вова не может дольше жить, не попав в специальное, благоустроенное, с нужным для него питанием учреждение. Фадеев обещал вызов и самолет. Где же это всё? Прошу обдумать и спешно прислать деловой содержательный ответ. Я не говорю о своем здоровье. Я сильна белой костью, голубой кровью, огненной яростью – однако вес уже 43 кг? Но черт с весом – «были бы живы, будем когда-нибудь и веселы»[198]! Кстати, читаю, чтобы вспомнить, что я еще человек, письма Екатерины к Гримму[199]. И вот она, чаровательница (и адекватница а-ля Соня и я, абсолютно), между прочим, пишет: «Пишу к Вам, сидя в келье игумена, то есть повежливее лентяя». Я тут же вспомнила «байбака-игумена»[200]и безумно обрадовалась, что сделала открытие, но разом себя охладила соображением, что Пушкин не мог читать писем Екатерины и что вообще пушкинистам и без меня все известно. Скажи Томашевскому, какая я дура, – он обрадуется. Еще (не кстати, а вообще) в Доме травли писателя теперь обедают художники, композиторы, актеры (Горин-Горяинов[201], Иордан[202] и т. д.), а нас, писателей, выгоняют. Картинка. Сегодня там висело объявление «без вырезные обеды». Достойная управхоза грамотность. Я указала, и объявление сняли. Жаль, боюсь, актеры забудут, где обедают. Кончаю, м. б., припишу завтра. Жду скорей указаний, и если в Москву, то вызова и самолета. Да, нет на свете Тоси