Блокада - Лидия Леонидовна Слонимская

попались в руки секретарши Розалии Ар<кадьевны> Давыдовой. Это она проделывала со всеми и жила расчудесно, а теперь ходит с медалью за оборону. Саша уезжал в командировку для поправления здоровья и предполагал вернуться к 1 сентября. Поэтому он не взял с собой ни зимней одежды, ни шубы, ни одеял, ни подушек, ни пишущей машинки. Автомобиля на аэропорт, сколько ни бились, я не могла достать, и дотащили туда Сашины пожитки – чемодан и мешок – мы с мальчиком на своих плечах. Как ни тяжело мне было нести, но я непременно взяла бы еще шубу и машинку, если бы знала будущее. Саша трогательно прощался с мамой, они просили друг у друга прощения за невольные обиды и оба плакали. Выехали мы из дома часов в шесть. На двух трамваях добрались до ближайшей к аэродрому остановки, оттуда еще 2 ½ километра шли пешком. Пришли еле живые. Самолета еще не было, отлет должен был состояться в одиннадцать часов, но фактически улетели только перед рассветом, и Саша вышел в Москве из самолета совершенно обессиленный от голода (с собой он взял только хлеба, да и от того отломил нам с Вовочкой по кусочку, потому что мы тоже оба были страшно голодны). Мы не могли ждать посадки, потому что надо было возвращаться в город до 11 часов. Трамваи уже не ходили – они кончались с 9 или в 10. Но тут с аэродрома отъезжал какой-то грузовик. Мы упросили шофера подвести нас за плату. Он велел нам немедленно садиться, мы не успели даже попрощаться как следует, я с машины протянула Саше руку, он ее поцеловал – и это было всё наше прощание. Машина развернулась и помчалась. Приехали мы домой только около 12 часов ночи. Мама страшно беспокоилась.

И вот началась новая жизнь втроем. Невольно охватил меня ужас. Хоть Саша с самого начала блокады и не помогал мне ничем, и кормилась я сама и кормила мальчика совершенно независимо от него, и мучил он меня ужасно, но все равно, какое-то было привычное, хоть иллюзорное, чувство опоры – нас было двое. А теперь я осталась совсем одна, вся ответственность за все на мне одной, и двое больных у меня на руках, на моем иждивении. Потом я поняла, что терзаться тревогой нечего, вези только свой воз, побольше на него накладывай, тяни изо всех сил – и вот и всё. Ведь человек, как известно, только того не снесет, чего Бог не пошлет! Я не вывезла этого воза, но везла что было сил. А Саша был уже на Большой земле, как у нас говорилось. Летом от Союза все больше улетали на самолетах и при этом острили: «От хорошей жизни не полетишь». Мальчик, друг мой бесценный, остался со мной, не полетел с отцом, хотя мог (Боже мой, Боже мой, зачем я не уговорила, не заставила? – Сама боялась остаться совсем одна с умирающей мамой!)… Он жалел меня, не хотел оставить меня одну, он любил меня очень, всё старался помочь, понимал, что втайне мне очень страшно. И вот мы остались с ним дожидаться, когда умрет мама, – она была очень слаба в июне. Потом стала заметно поправляться, так что, когда я устраивала ее в больницу Домбаля[183], и она и мы были уверены, что она будет жить. Лежа в постели, она много читала «Русский архив» и «Русскую старину», а со мной, как в детстве, почти все время говорила по-французски.

В начале июля пришло первое письмо от Саши, помеченное 5 июля. Вот оно:

Милые мои Лида и Вовочка, ждал оказии, но, потеряв терпение, посылаю почтой. Вы уже знаете из телеграммы, что Вальбе[184], болван этакий, забыл письмо. Просто глядеть на него не могу после этого свинства. О письме я узнал от дам (Недоброво[185], Миллер-Будницкой[186]), побежал разыскивать Вальбе. Он сначала стал врать, как мальчишка, будто Вовочка только обещал передать письмо, но не передал. И только потом, видно, совесть взяла, и он сознался. Старался смягчить меня, стал рассыпаться в похвалах Вовочке: и собой-то он хорош, и одет нарядно, и выглядит очень свежо, и «мудрый» какой-то. А столько знать хочется: и как вы добрались с аэродрома, и что с ордером на жилплощадь, и как с бабушкой; и получили ли паек. На всякий случай посылаю доверенность на июль. (Паек у нас отняли сразу же.) Зря я скормил белую булку бандиту-управхозу, зря сдавал карточки. Ничего не потребовалось, кроме паспорта и командировки. Но перелет не бесплатный: уплатил 274 р.

Путешествие было приятное, хотя и без комфорта: самолет маленький, облупленный, без сидений. Примостился на почтовых тюках. До Хвойной бодрствовал, видел Ладожкое озеро при восходе солнца, а потом от усталости задремал и очнулся уже под Москвой в 6 ч. утра. (Вылетели в 3 ночи.) В Москве аэропорт в самом центре у метро и трамваев. Прекрасное комфортабельное здание, окруженное садом. Никаких формальностей, сходишь, как с трамвая, и ступай куда хочешь. Меня ждал сюрприз: в буфете по проездному билету дали хлеб с маслом и чай с сахаром. Накинулся с жадностью, т. к. совершенно обессилел от голода.

Дальше идет описание московских встреч, питания, жизни сначала у Бонди, потом у Цявловского[187], встречи с Томашевским, уже раздобывшим себе комнату и пр. Конец письма.

Последние дни чувствую себя очень неплохо, ноги повеселели, хотя отеки и цинготные пятна еще остаются. Целую крепко всех вас. Если б вы знали, как мне пусто без вас, как тревожно думать о надвигающихся событиях. Еще раз целую и вручаю письмо на милость судьбы. Авось почта доставит. Саша.

В тот же день Саша отправил еще одно письмо почти такого же содержания с Лавреневым[188], летящим в Ленинград.

Последний месяц жизни мамы был для нее физической и нравственной пыткой. Не знаю, с чего начать писать. Опять главное зло и мука пошли от Союза <писателей>. Кетлинская <…> была в Москве. Вместо нее хозяйничал Авраменко. Писатель? Не писатель? Не знаю, откуда взялся, из какой канавы. Он был член правления. Первое, что он мне сделал, – это он лишил маму обедов, и это был страшный удар. Случись это раньше, не знаю, что бы я делала. Теперь же благодаря лету в том же Союзе на меня и Вовочку (на наши пропуска) часто стали давать разную траву, ботву, и, кроме того, я все продавала, меняла, покупала пищу (Вовочка во всем мне помогал),