Блокада - Лидия Леонидовна Слонимская

Москве. Мне это говорили и Скосырев[175] (заместитель Фадеева) и Тихонов… Мне хочется верить им и надеяться, что кое-что и Вам из этого продовольствия перепало… Очень прошу Вас, Лидия Леонидовна, или Вас, Александр Леонидович, или Вовочку черкнуть мне несколько слов о Вашем состоянии, о Ваших намерениях на будущее и возможностях. Марг<арита> Иос<ифовна> Алигер[176], которая передаст Вам это письмо, возвращается в Москву в начале мая (или, м. б., даже раньше) – передайте письмо ей. По почте долго и сложно… Мы живем сравнительно хорошо. Мы все живы, более или менее здоровы, почти не голодаем, работаем. Алеша с женой[177] в Иркутске, вместе с Театром сатиры. Они должны были ехать оттуда в начале апреля во Владивосток, но задержались из-за болезни Дины. Сейчас, надо думать, ей лучше, и, вероятно, они уехали на Дальний Восток. Все наши друзья разъехались из Москвы: Цявловские[178]в Ташкенте, Винокуры[179] – в Чистополе. На днях отсюда уезжают на Кавказ (в Тифлис) Томашевские. Они пожили в Москве, вполне отъелись, отдохнули и пришли в себя. Горячо желаю того же и Вам, бедные мои! – и поскорее… До свиданья. Авось увидимся. Все наши шлют Вам поклоны и пожелания скорее выбраться из Ленинграда. Будьте здоровы! С. Бонди».

Я уже не помню, но, наверно, это письмо принесло разочарование, потому что силы мои иссякли, я не надеялась устоять без помощи. Я даже засыпать боялась, боялась, что смерть подкрадется во сне и я не увижу другого дня. Но помощь пришла – и вот какая.

В мае в Ленинграде открылись в разных местах города столовые «лечебного питания». Туда попали главным образом рабочие и служащие, но был допущен и небольшой процент иждивенцев. Чтобы попасть в такую столовую, нужно было пройти районную комиссию. Мы пошли все втроем и провели там целый день, предварительно получив направление от лечащих врачей, заключения еще от каких-то других и всевозможные справки. Прошли комиссию и стали ждать результатов.

Через какой-то срок выяснилось, что все мы получили это «лечебное питание», первый Саша, потом мы с мальчиком. Одна бедная мама ничего не получила. Она умоляла, чтоб как-нибудь устроить ей это питание на дом, но оказалось, что это совершенно невозможно. Лежачим больным не только не давали этого питания, но и в самих столовых категорически запрещали и строго следили за тем, чтобы ничего не уносилось домой, чтобы все съедалось на месте. Однако нам с Вовочкой несколько раз удавалось тайком унести ей котлетку. Делалось это с той целью, чтобы поддержать ходячих людей как наиболее жизнеспособных и могущих еще на что-нибудь пригодиться. Лежачие все рано были обречены, и кормить их не стоило. В этих столовых давали всего понемногу, но все было очень вкусно. Там же нам всем в обязательном порядке привили оспу. Мы с Сашей попали в столовую, которую открыли в ресторане бывшего Дома ленинградской торговли на Б. Конюшенной (в древние времена Гвард<ейское> экономич<еское> о<бщест>во)[180]. Так было странно сидеть там наверху за столиком, в полной тишине и видеть внизу громадный зал и галереи когда-то шумного, кишевшего народом магазина. Саша первый отбыл свой срок, за ним стала ходить я. Вовочка попал в столовую, открытую в бывшем кино «Баррикада», на углу Невского и Б. Морской. Там тоже очень вкусно кормили. Раз, когда он туда шел, в одном направлении с ним везли мертвеца на тележке, и отчего-то эта тележка остановилась у самой столовой. Вовочке пришла в голову «юмористическая» мысль, что мертвеца привезли в столовую в качестве продукта питания. Эти обеды, конечно, не насыщали, и мы еще раз ели дома, Саша – из своего пайка, мы – обед из столовой, и опять были ссоры, потому что Саше казалось, что обед из столовой сытней его каш, и он просил от нас еще супа, а мы сначала не хотели давать, и он обижался, но в конце концов все как-то устроилось. Одна бедная мама так и не получила этого питания, но мы ей старались подбавить что-нибудь из своих столовых порций. Страшно и больно мне все это писать, но пусть все будет написано…

Прежде чем перейти к описанию блокадной весны, помяну еще одного погибшего зимой друга. Это была литературовед Евлалия Павловна Казанович[181].

В конце осени <1941 г.> в Литфонд, который находился тогда в Гостином Дворе, попала бомба, и Евлалия Павловна, случайно там оказавшаяся, была засыпана. Откопали ее в бессознательном состоянии и, воспользовавшись этим, украли у нее сумочку с паспортом и карточками. Она была сильно контужена. Казалось бы, надо пойти навстречу человеку и помочь ему. Но нет. Ее без конца гоняли в милицию для получения нового паспорта (а без паспорта нельзя получить карточек), и там на нее орали и издевались над ней, «не веря», что у нее все украдено. Долгое время она жила без всякого карточного снабжения, а когда наконец карточки ей выдали, то она была уже так слаба, что уж они ей были ни к чему, и она умерла в начале зимы. Она была очень талантливый человек.

В мае месяце пошли по городу первые трамваи, № 12, 5, еще какие-то, всего 4 или 5 маршрутов. На трамвайных остановках особенно часто раздавалось ругательство «дистрофик паршивый». У всех от цинги болели колени, никто не мог быстро влезть в вагон, задние торопили и подталкивали передних, ругаясь: «дистрофик паршивый», потом влезали сами, сопутствуемые той же руганью, так что в конце концов все начинали хохотать. 12-й номер шел от Смольного через весь Невский и весь Васильевский по набережной на Петроградскую сторону. На нем я ездила на Петровский. Набережная Васильевского острова была вся заставлена зенитками, замаскированными сетками с нашитыми на них зелеными лоскутами. Май ознаменовался для меня важным событием: мне по групкому <Союза писателей> дали рабочую карточку, т. е. 500 г хлеба, и мне больше не надо было ходить в Институт Пастера сдавать кровь. Впрочем, в апреле у меня отказались уже ее взять – так я была истощена. Так что эта рабочая карточка пришлась как нельзя кстати. За зиму у меня накопился «Монблан» белья, как я называла громадную кучу грязного белья, сложенного в углу комнаты. Зимой стирать не приходилось – не было воды. К счастью, я вывезла с Петровского все белье, и у нас его было столько, что свободно хватило на всю зиму. Мама сначала жила на своем, потом я стала давать ей мое, и из ее вещей я стирала летом