Великий Дунай на исторической карте Европы - Ник Торп

это время на мелководье моет волосы шампунем. Он с нею разговаривает медленно, терпеливо, как будто объясняет правила древнего искусства рыбной ловли. Зажмурив глаза, можно услышать шум ветра в листьях ив, свист лески юного рыболова, рассекающей воздух, треск его катушки и всплеск крупной рыбы где-то далеко на реке. Он открывает банку с пивом. Она завязывает свои волосы. Птицы перекликаются через водную гладь. Даже волны на Дунае здесь выглядят как древние письмена.

На этом отрезке путешествия нас сопровождают сразу два переводчика. Это – боснийский серб Лола из города Сараево, на чьей потрепанной, зарегистрированной в Боснии машине мы едем, и венгр Лака из города Суботица в Воеводине (Сербия), занимающийся изготовлением и ремонтом скрипок, гитар и флейт. Силуэтом на фоне воды с курительной трубкой Лака очень сильно напоминает Завишу Черного, но без шлема.

Однажды вечером в рыбном ресторане Лола берет со стены две палки и показывает, как ими пользуются при ловле рыбы. «Надо бить по поверхности вот так…» – говорит он, стуча по столу так, что подпрыгивают винные стаканы с тарелками. У венгров для такой палки существует свое название – «путягато», а сербы назвали ее «бучка». Звук, производимый ею в воде, напоминает звук от удара хвостом крупного сома, призывающего сородичей к себе на пир.

Обоих наших сопровождающих югославские войны 1990-х годов застали в совершенно разных жизненных ситуациях. В свете свечи, попивая белое вино, Лака рассказывает о своей жизни. «Мой дед, когда я был маленьким, учил меня чинить рыболовную сеть при помощи большой иглы. Он жил в маленькой избенке под соломенной крышей с земляным полом, электричества у него не было, и дед пользовался керосиновыми лампами. Я помню, как в июле в самую жару я поднимался на чердак его дома. В лучах солнца можно было наблюдать, как медленно поднимается пыль. Приходилось двигаться осторожно, как будто ты находишься на дне моря. У меня до сих пор в носу стоит запах этой пыли, сухого дерева, деревянных корыт для стирки одежды или замешивания хлеба. И я помню плетенные из лозы короба, которые мы ставили на дно реки, как клетки для ловли рыбы. Я помню скрип каждой из ступенек нашей деревянной лестницы… Мой дед взял в жены девушку из города Сента, что на реке Тиса [приток Дуная, впадающий в него выше по течению и севернее Белграда]… Мой наставник Лайош Дудас был человеком строгим, высокообразованным, прекрасно разбирающимся в своей венгерской национальной культуре, и он обучал меня ремеслу изготовления музыкальных инструментов. Перед его смертью я сидел рядом с ним на кровати. Он открыл глаза, взял меня за руку и сказал: „Сынок, в тебе продолжат жить мои мысли“. То были его последние слова, предназначенные мне… Я помню мое первое посещение Дуная в детстве, когда мы приехали в деревню Бездан, расположенную рядом с рабочим поселком Апатин. Он мне показался таким громадным, таким широким, что произвел даже более глубокое впечатление, чем море».

В мае 1991 года, когда в Хорватии начались известные беды, уже женатый Лака, обзаведшийся к тому времени дочкой уже четырех лет, преподавал в школе в Суботице. Ему стали приходить повестки с вызовом на службу в югославскую армию в качестве резервиста, но он их проигнорировал. «Мне казалось, что до войны слишком далеко, если она вообще возможна. Но тут из Хорватии вернулся брат одного приятеля, получивший там тяжелое увечье. Он рассказал, что одни венгры воюют с другими венграми, вставшими на хорватскую сторону. Только после этого меня начал посещать страх. Потом мне рассказали о других случаях, будто бы солдаты нашей собственной армии поубивали своих же солдат, отказавшихся воевать… Я радовался, наблюдая массовые демонстрации в Боснии против войны. Народ Боснии был самым мирным народом во всей Югославии. Наступило время, и пришло письмо с напоминанием о моем долге перед Родиной. Я как раз спускался по лестнице в школе, где однажды преподавал, когда увидел двух сотрудников военной полиции в униформе с белыми нарукавными повязками. Я слышал голоса и упоминание моего имени, а также как секретарь школы сказал, что я уже ушел. Я вылез из окна первого этажа и бросился прочь. Я никому ничего не сказал, даже жене и дочери. Сложил свои инструменты, кое-что из одежды и отправился на велосипеде в сторону венгерской границы. Соваться на зеленую границу (участки между пропускными пунктами) совсем не хотелось, как и на ближайший пост ее пересечения Томпа, потому что обстановка казалась подозрительно спокойной. Итак, я покатил к Реске, расположенной километрах в тридцати подальше. Там было удобнее, так как я знал, что расстояние между югославским и венгерским пограничным постом меньше, чем в Томпе, – там-то меня вряд ли попытаются подстрелить. И тут мне повезло. Я подал свой паспорт пограничнику в окошко пропускного поста. Он начал искать мое имя в списке призывников на службу в армию, кому запрещалось покидать свою страну. Как раз в этот момент в конторку вошел еще один сотрудник погранслужбы, и между ними возник жаркий спор. В пылу обмена аргументами они не заметили, как я просунул в окошко руку, забрал свой паспорт и пустился на велосипеде изо всех сил в сторону Венгрии. Гнал, пока им уже было слишком поздно [пытаться меня остановить]». Кроме своих инструментов Лола прихватил с собой две книги: Библию и «Властелин колец». На велосипеде он доехал до Будапешта и на последние деньги купил себе карту на табачной улице за огромной синагогой. Через несколько дней ему предложили работу мастера по изготовлению скрипок.

В ту ночь мы спали на балконе постоялого двора в городке Винча. Здесь Дунай течет строго с севера на юг. Постоялый двор стоит в сосновом бору в конце песчаной дороги. Пахнет сосной, аромат сосен расплавляется в летней ночи и напоминает запах юга, а вид деревьев говорит о севере и создает предчувствие окончания нашего путешествия в Шварцвальде.

Перед Велико-Градиште Дунай поворачивает еще раз, и теперь он течет с запада на восток. Дорога стелется вдоль берегового вала, возведенного для предотвращения паводка. Останавливаемся для разговора с женщиной, сидящей на табурете в небольшом шалаше, построенном из ветвей, и бдительно следящей за стадом черно-белых коров, пасущихся на заливном лугу. На ней сине-серый головной платок, лицо женщины такое загорелое и морщинистое, что не всегда угадаешь, открыты ли ее глаза или закрыты. Несмотря на июльский зной, она кутается в старую зеленую толстовку. Мужчина, которому принадлежали эти коровы, сообщает она безразличным тоном, умер. Его похороны назначены как раз на нынешний день. Она согласилась присмотреть за