Александр III - Коллектив авторов

жизнь двора продолжалась и по переезде из Царского в Петербург в конце ноября. Ежедневно мы виделись с цесаревичем. В это время я дал ему совет, который ему понравился и который он принял: писать свой дневник, но аккуратно, то есть записывать каждый день, что случилось, и дневные мысли и впечатления.

Мне казалось, что ведение дневника, кроме удовольствия для будущего, кроме практической пользы как справочной книги, имело и ту пользу, что, с одной стороны, служило упражнением для памяти, а с другой стороны, приучало ум к резюмированию впечатлений и мыслей и могло изображать собою известную умственную гимнастику. Я подарил великому князю толстую переплетенную с замком книгу in quarto[29], и он начал ежедневно писать свой дневник; с своей стороны, и я в то время писал дневник, и ежедневно по вечерам, по окончании дня, мы обменивались чтением наших дневников, которые затем служили темами для разговоров, а разговоры, в свою очередь, служили темами для дневников.

Вспоминаю наше чтение 31 декабря. Около 11 часов вечера, по обычаю, я приходил к великому князю. Он возвращался к тому времени от своих родителей. На столе его ждал самовар. Он разливал чай, начиналась беседа, а потом мы переходили в его кабинет, где у письменного его стола начиналось чтение дневников. Цесаревич тогда жил один, в комнатах своего покойного брата, в павильоне возле Эрмитажа. 31 декабря кончался печальный год. В эту ночь, около двенадцати часов, отворилась дверь кабинета и вошел государь. Цель его посещения была приветствовать цесаревича с Новым годом и благословить его. Нежно обняв и благословив его три раза, государь и мне протянул руку, и при этом, сказав мне глубоко тронувшие меня сердечные слова, добавил: «Я уверен, что ты будешь ему, – при этом государь положил руку на плечо сына, – всю свою жизнь верным слугою». Я поцеловал с глубоким волнением руку государя и чем иным, как не обетом жизнь свою посвятить цесаревичу, мог я ответить. Государь затем спросил, чем мы занимаемся, и удалился, провожаемый сыном. Я остался на несколько минут один в комнате.

Такой ночи мне не забыть. И доселе припоминается она мне, тихая, мирная, как она была, без шампанского, без гостей, без яркого освещения и без громких пожеланий, а все-таки в сиянии, но в сиянии чего-то торжественного, дорогого и таинственного. <…>

Чтением и мирною беседою мы встретили новый год. <…>

1866 год

К назначенному для отъезда дню все участвующие в поездке цесаревича и его брата великого князя Владимира Александровича по России должны были к вечеру собраться в Петергофе. К участию был приглашен и я, и на меня возложена была обязанность вести подробный дневник путешествия для государя. Приглашены были прежние спутники покойного цесаревича: К. П. Победоносцев, профессор политической экономии Бабст и художник Боголюбов Г… Затем был граф Борис Алексеевич Перовский. Затем адъютанты цесаревича, князь Барятинский и Козлов, перешедшие к нему от покойного брата, состоявший при великом князе Оом и доктор Гирш. Во дворце был отслужен напутственный молебен и затем мы собрались на поезд, где разместились по своим местам. Маршрут был следующий: Тверь, Рыбинск, Ярославль, Кострома, Нижний [Новгород] и Казань и обратно в Петербург через Москву.

Так как на все путешествие назначено было без малого две недели, то, само собою разумеется, пребывание в каждом городке было кратковременное.

Интерес этой поездки заключался только в том факте, что это была первая поездка молодого цесаревича по России и первое, так сказать, свидание с ним России. В то же время путешествие это, недавно после 4 апреля[30], получило красноречивый характер сбирания для государя его сыном проявлений народной радости и народной любви.

Действительно, эти проявления народной любви с минуты, как мы попали на Волгу, представляли собою грандиозную картину безбрежного моря русского люда, отовсюду собиравшегося поклониться царским сыновьям. Первая остановка была в Твери. В ней мы пробыли день. Симпатичные впечатления цесаревич вынес от губернатора князя Багратиона и от губернского предводителя дворянства князя Бориса Васильевича Мещерского. Первый был умный, тонкий и хороший человек; второй был умный, хороший и с открытою и прямою русскою душою человек. Тут же великие князья познакомились с милым старичком поэтом Ф. Н. Глинкой и с ветераном-декабристом Муравьевым-Апостолом2, в мирном уединении Твери доживавшим свой долгий век. Из Твери мы поехали в Рыбинск, где пробыли тоже день и где знакомились с знаменитым канатным заводом Журавлева. Тут же купечество угостило цесаревича обедом на славу. Плавая по Волге, мы останавливались и в маленьких городах, выходили на берег, чтобы войти в церковь. Так сделали и в Угличе, но не без некоторого опасения. Мы постигли, что значит огромная толпа народа… Когда цесаревич поднялся по лестнице на берег, он вдруг очутился буквально в море десятков тысяч народа; все это восторженно зашевелилось и заревело… Цесаревич сел в коляску, чтобы ехать в собор; но не тут-то было: лошади, испуганные толпою, стали подниматься на дыбы. Цесаревичу пришлось выйти и идти пешком; двое полицейских с неимоверным трудом прокладывали тропинку, и кое-как удалось добраться до церкви, а народу все прибывало… Толпы начали пытаться пробираться в собор: железные решетки ломались под напором народных масс.

Ввиду этого протоиерей собора посоветовал цесаревичу не идти на пароход обратным путем, ввиду страшных размеров толпы, опасаясь совершенно основательно скопления народа на самом берегу, над оврагом, не столько для великих князей, сколько для толпы людей, которая могла при этом напоре сорваться в обрыв.

Вместо прежнего пути протоиерей предложил таинственный ход подземельем прямо из церкви на Волгу, и при свете фонарей мы отправились обратно на пристань, куда прибыли благополучно, лишившись возможности, вследствие слишком большой толпы, осмотреть исторические примечательности Углича.

До самой последней минуты своего путешествия цесаревич был весел и в духе, и раз двадцать, по крайней мере, в течение своей поездки высказывал ту мысль, что ничто так не полезно, как ездить по России и разговаривать с живыми людьми. Очень просто и наглядно он высказал дважды эту мысль в таких словах: «Вот земство, например, – говорил великий князь, – я откровенно должен сказать, что слышал о нем в Петербурге, но имел самое смутное о нем представление, а понял я его суть только теперь, из разговоров на месте с местными людьми». Отчасти под впечатлением невообразимой давки толпы, даже в губернских городах, цесаревичу приходилось не раз высказывать удивление, как мала везде полицейская сила. На это ярославский губернатор, умный адмирал Унковской, очень верно ответил великому князю, что полиция в России имеет назначение чисто символическое: она ничего не охраняет, потому что не