Александр III - Коллектив авторов

Тогда-то и наступила та важная историческая минута, про которую я сейчас сказал…

Голос наследника раздался потому, что он один был внутренне не согласен с тем, что говорилось около него, и он один признавал жизненную правду во всей ее печальной наготе.

Когда председатель совещания обратился к наследнику цесаревичу, молчаливо слушавшему все происходившие обмены мыслей, с вопросом об его мнении насчет всего в совещании проектированного, цесаревич сказал, что он не ожидает особенного успеха от предложенных мероприятий, так как видит, что главное зло, мешающее правительству быть действительно сильным в борьбе с крамолою и вообще с беспорядками, заключается, по его мнению, не в отсутствии мероприятий, которых очень много, а в разрозненности ведомств между собою, в отсутствии солидарности между ними, во внутреннем разладе между ними и что вследствие этого он полагает, что единственная мера, которая могла бы положить конец такому печальному порядку вещей, есть подчинение всех ведомств одному руководителю, ответственному перед государем в данную минуту за восстановление порядка, с тем чтобы по всем вопросам государственной внутренней безопасности министры обязаны были действовать сообща, подчиняясь воле одного лица. Таков был приблизительно ответ цесаревича.

Нужно ли говорить, что этот голос наследника престола, столь прямо и столь мудро указавший на главное больное место всего нашего тогдашнего строя, всех поразил своею неожиданностью. Нужно ли прибавлять, что в то же время главная мысль этого мнения пришлась не по вкусу всем поразившимся им министрам и создала общую министерскую гримасу.

Но искренним, как всегда, оказался только председатель, великий князь Константин Николаевич. Разделял ли он мнение своего племянника или не разделял, никто знать того не мог, но, восприимчивый и умный, он сразу стал на подобавшую этой минуте патриотическую высоту.

Выслушав мнение наследника престола, великий князь сказал, что так как мысль его царственного племянника выходит по своей сущности из предоставленных ему государем полномочий, то он не считает себя вправе ее подвергать обсуждению, но в то же время считает своим долгом ее повергнуть на благоусмотрение государя и надеется, что цесаревич не откажется с своей стороны эти мысли высказать своему державному родителю. На это цесаревич ответил, что он принимает на себя эту обязанность.

И действительно, как цесаревич, так и великий князь Константин Николаевич при докладе его величеству о протоколах совещания довели до сведения государя и о мысли, высказанной наследником в совещании…

Государь ее признал не только достойною внимания, но требующею немедленного осуществления. <…>

В известных кружках тогда говорили, и не без основания, что в минуту, когда явилась мысль цесаревича, требовавшая для ее осуществления особенно достойного лица, – выбор такого лица между тогдашними государственными людьми был более чем затруднителен вследствие отсутствия такой выдающейся личности; прибавляли также, что само выделение из среды государственных лиц одного для возложения на него диктаторских полномочий было в принципе неудобно и практически неосуществимо в смысле полезности, ибо должно было вызвать в призванных подчиниться ему министрах завистливые и неискренние отношения, и что вследствие этого самым естественным и правильным казалось тогда эту диктатуру возложить на то единственное лицо в России, которое по своему положению могло стать выше всех, не возбуждая ни в ком зависти, то есть на самого цесаревича. Но мысль эта государю не пришла. <…>

Записки тайного советника

Н. А. Качалов

<…> Около 20 мая 1869 года раз вечером получаю телеграмму от директора Департ<амента> общ<их> дел Мин<истерства> вн<утренних> дел Н. П. Мансурова, который от имени Тимашева просит меня немедленно приехать в Петербург; и я отвечаю, что завтра в 8 час<ов> утра приеду, и немедленно выехал из Новгорода. Само собою разумеется, это требование заставило подумать, зачем меня зовет министр. Перебирали разные предложения, и в том числе и губернаторство, и, по совещанию с Александрой Павловной, порешили от такого предложения отказаться, а стараться сохранить настоящее земское положение. Я никогда не любил власти и полицейских обязанностей, и потому должность губернатора мне была противна Приехав в Петербург, на вокзале железной дороги меня встретил курьер министра с просьбой, не переодеваясь, немедленно приехать на вокзал Царскосельской жел<езной> дороги, где меня ожидает Тимашев, отправляющийся с докладом к государю. Тимашев мне прямо объявил, что государь приказал меня назначить архангельским губернатором, и он везет для подписи государю об этом указ Сенату. Я, не задумываясь, отвечал, что не готовился к подобному назначению, совершенно доволен настоящим моим земским положением и потому не могу принять этого назначения. На это Тимашев ответил, что, конечно, против моего желания я не буду назначен, но мой отказ государю будет весьма неприятен, и ежели когда-нибудь мне придется искать государств<енной> службы, то после моего отказа это будет почти невозможно.

Мы оставили Хвалевское 2 почти 6 лет [назад], вся жизнь установилась по-городскому, дети воспитывались в Новгороде или Петербурге, и возвращение на Хвалевское являлось невозможным. [Чтобы] жить в Новгороде без службы, не хватало собственных средств, и земская служба, хотя нас удовлетворяла, но продолжения ее было не обеспечено и дальнейший выбор подвергался большим случайностям. Все это я передумал, и картина, что я буду делать, ежели не буду вновь избран в председатели, меня ужаснула, и я согласился на губернаторство.

Тимашев просил меня заехать к нему около 4 часов, объявил, что указ государь подписал, и в первое воскресенье я должен представляться государю в Царском Селе. Я вышел от министра отуманенный, телеграфировал Александре Павловне и отправился заказывать губернаторский мундир. Известие это сильно огорчило Александру Павловну и все семейство и стоило много слез. В назначенный день я представился государю в качестве архангельского губернатора. На покойного императора подействовали отзывы обо мне министра внутр<енних> дел, который, вероятно, выставлял меня дурным советником цесаревича; это я заключаю из того, что последнее время при встрече государя при проезде по железной дороге он видимо обращался со мной холодно. При настоящем же приеме я был принят милостиво и добро. Я до сих пор не знаю, кому я обязан этим назначением, Тимашеву или государю. Николай Павлович Мансуров мне говорил, что еще Валуев наметил меня как кандидата в губернаторы, и что Мансуров указал меня для настоящего назначения, и что Тимашев чрезвычайно обрадовался этой мысли и расцеловал за нее Мансурова. Вероятно, назначением моим я обязан Тимашеву, но почему он так обрадовался совету Мансурова послать меня в Архангельск – это вопрос.

При представлении моем государю в Царском Селе государь сказал мне, сколько я припомню, следующее: «Мне надоел архангельский постоянный голод, и я посылаю тебя туда как хорошо