Александр III - Коллектив авторов

тяжело сердить его, но я знаю дурное впечатление, которое произведет на всю так радушно приглашающую его народную массу отказ остановиться, и что подобный отказ – дело весьма неполитичное. На это цесаревич сказал: «Извольте, я остановлюсь, но не сойду с парохода, приму рапорты и депутатов и сейчас же отвалить».

Цесаревна все слушала, но ни одним словом не высказала своего мнения. Вообще во время этого путешествия выставился превосходный характер цесаревны и большая практическая выдержка, данная ей при воспитании. Во время всего путешествия цесаревна не выказала ни одного каприза, и не доставила малейшего стеснения, и не заставила секунды себя ждать. Она всегда была вовремя одета, всегда всем довольна, и исключительно ей мы были обязаны, что в нашем обществе было весело и не было [ни] малейшего стеснения.

Продолжаю Вольский рассказ. Пароход пристал к пристани. Положили сходню, по которой вошли местное начальство и депутаты. На пароходе, при самом входе, стояла впереди цесаревна, за ней цесаревич, а представлявшиеся – на сходне. По приеме хлеба-соли, цесаревна, разговаривая с депутатами, делала шаг за шагом вперед и постепенно заставляла отступать депутатов, а цесаревича за собой следовать, что он исполнял, улыбаясь, вероятно, поняв маневры цесаревны. Таким образом, все перешли на пристань, где на одной половине была устроена выставка местных произведений, а на другой сервирован роскошно чай и десерты. Только что вошла на пристань цесаревна, ее окружила толпа разряженных, в бриллиантах, купчих, и чрез секунду мы увидели цесаревну усаженною и кушающей чай. Цесаревича очень заинтересовала выставка, потом он обошел войска, [мы] посетили собор и какие-то благотворительные заведения и, употребив на это около 2 часов, всех удовлетворили и отправились дальше.

Я упоминал выше, что мы днем собирались на крыше рубки. Так и в этот раз цесаревич с цесаревной ушли вниз в каюту, и мы уселись вокруг стола на рубке, и мне пришлось сидеть спиной ко входному трапу. Я почувствовал, что кто-то положил мне сзади руки на плечи. Я оглянулся и увидел, что это цесаревич. Я хотел встать, но он удержал меня и проговорил с доброй улыбкой: «Довольны ли вы, толстый мучитель?» На это я, конечно, отвечал, что чрезвычайно доволен и глубоко благодарен. Цесаревна также поднялась на площадку, отозвала меня в сторону, и произошел следующий замечательный разговор; необходимо заметить, что цесаревна, хотя не совсем свободно, но совершенно понятно могла говорить по-русски. Я начал с того, что выразил цесаревне мое удивление, с каким искусством она маневрировала и как чрез это осталось довольно все встречавшее население. На это цесаревна мне сказала следующее: «На моей родине я не привыкла к таким встречам и к такой народной любви и энтузиазму. Я понимаю, что эти встречи относятся к цесаревичу и вообще к членам царской фамилии, лично я не имею пока на них никаких прав, так как я еще мало известна в России, но, с другой стороны, я высоко ценю и дорожу подобной народной любовью и употребляю все средства, чтобы сохранить эту любовь. Я незнакома со всеми русскими обычаями и невольно могу сделать ошибку и тем подать повод предполагать, что недостаточно оцениваю или даже пренебрегаю народными овациями. Я понимаю вас за человека правдивого, к нам искренне расположенного, и потому прошу вас, нисколько не стесняясь по этому предмету, быть моим советником, и вам грешно будет, ежели вы этого не исполните». Конечно, я не мог сохранить в памяти буквальных слов цесаревны, но смысл верен. Сердце и природный такт цесаревны указывали правильно на ее обращение с публикой, и мне редко случалось пользоваться данным мне полномочием.

При отправлении в путешествие все знали, что Александра Павловна осталась беременною и, при получении мною каждого из дома известия, все интересовались знать о здоровье моей жены. В Казани я получил телеграмму о благополучном разрешении Аринькой, и последовало общее поздравление и искреннее внимание высочайших особ. В Царицыне я получил уведомление, что Лялю окрестили. Вскоре по получении этого известия, за обедом, цесаревна спросила меня, когда будут крестить мою дочь, и я отвечал, что она уже окрещена. Ответ мой удивил всех, и цесаревна сказала, что она с цесаревичем держала пари, утверждая, что я ее приглашу крестить, а цесаревич спорил, что его, на что я вынужден был ответить, что ежели бы их высочествам угодно было хоть намекнуть, что желают мне оказать эту высокую честь, то, конечно, с моей стороны, кроме глубокой благодарности, никакого препятствия не могло быть, но намека этого не было, и я не хотел быть назойливым и попасть в тот разряд, который ходатайствует о крестинах, имея в виду выдаваемый обыкновенно по этому случаю подарок. На это цесаревич сказал: «Какой же вы, Николай Александрович, гордец!»

Лето было чрезвычайно жаркое, на пароходе по Волге от одного пункта до другого немного употреблялось времени, которое преимущественно уходило на церемонии в городах. Церемонии начинались с утра, и следовало надевать каждый день чистую рубашку; затем в соборе и к завтраку опять чистую рубашку. Потом объезд по заведениям, по пыльным улицам, и к обеду – третью чистую рубашку, и вечером к балу или гулянью – четвертую, но бывали дни, что приходилось употребить до пяти рубашек. Остановки были короткие, и перемыть грязное белье было некогда. Я сделал большой запас белья, но он как у меня, так и не только у всей свиты, но даже у цесаревны и ее дам истощился, и пришлось экономить бельем. Перед отъездом, укомплектовав полотняные рубашки до 4 дюжин, я в запас заказал у Флоран дюжину шертинговых[39] цветных и присланную картонку, не открывая, уложил в дорожный сундук. Во время плаванья для сохранения полотняных пришлось приняться за цветные, но когда я открыл картонку, то увидел, что магазин наградил меня рубашками самых невозможных рисунков. Видимо, были употреблены материалы, которые никто не покупал. Когда я, выбрав самую приличную из этих рубашек, явился в ней в пароходную столовую, то рубашка моя произвела фурор, но когда я объявил, что еще есть И, несравненно безобразнее, то никто не хотел верить, но последствия доказали, что я был прав. В Самаре истощение белья вынудило телеграфировать в Саратов, чтобы приготовили прачек, с тем чтобы перемыли белье в 3 дня, которые мы предполагали пробыть в Саратове. По приходе в Саратов прачки забрали все белье, но в момент отхода парохода доставили на него белье частью не вымытое, но большинство не выглаженное и все смешанное. Невозможно было для белья оставаться в Саратове, и пришлось его взять в том виде, как его