Александр III - Коллектив авторов

наследнику цесаревичу, впоследствии императору Александру III. Приглашение это я должен был отчасти приписать тому, что я в то время уже пользовался некоторым именем в экономической литературе и вместе с тем, вероятно, тому обстоятельству, что я несколько лет давал уроки политической экономии герцогу Николаю Максимилиановичу Лейхтенбергскому – поэтому предварительно коснусь несколько моих занятий с последним.

При герцоге Николае Максимилиановиче состоял воспитателем генерал Ребиндер, который очень был ему предан и посвящал себя всецело старанию дать Николаю Максимилиановичу отличное воспитание. Через него я и получил приглашение заниматься с герцогом. Николай Максимилианович отличался живым умом и большим интересом к науке, причем, традиционно следуя склонности отца, особенно интересовался геологией и делами Горного департамента. Несомненно, если бы его жизнь протекла в России, то он много пользы принес бы своему отечеству. К сожалению, обстоятельства сложились иначе.

С самого начала моих занятий с Николаем Максимилиановичем между нами установились очень приятные, можно сказать, даже почти интимные отношения. Они не ограничивались одним преподаванием, – я часто бывал у него по приглашению к завтраку и обеду, а иногда проводил с ним вместе вечера за чтением разных экономических сочинений и за беседами по этому поводу.

На первой моей лекции присутствовала великая княгиня Мария Николаевна, желая, вероятно, лично ознакомиться со мною и моим способом преподавания. По-видимому, она осталась довольною первым впечатлением и впоследствии уже на моих лекциях не появлялась. Близкий друг в то время еще Николая Максимилиановича, князь Константин Александрович Горчаков, а также и князь Мещерский, впоследствии известный издатель «Гражданина», просили моего разрешения присутствовать при моих занятиях с Николаем Максимилиановичем. Мещерский, сблизившийся впоследствии с государем наследником, перестал со временем посещать мои лекции, но Горчаков оставался до конца, так что мы постоянно занимались втроем.

<…> Теперь обращаюсь к моим занятиям с государем наследником.

После смерти бывшего наследником цесаревича Николая Александровича, наследником сделался великий князь Александр Александрович, и ему пришлось подготовляться к трудному званию будущего государя. Ему предстояло пройти курс нескольких наук… мне было предоставлено по четыре урока в неделю. Наши занятия продолжались в течение всей зимы 1865/66 г.; последние уроки происходили еще незадолго до отъезда его высочества за границу, в Данию, весною в Царском Селе.

Я тогда не предвидел, что много лет спустя мне самому придется в течение почти полугода докладывать ему по разным финансовым делам, во время моего управления министерством финансов, за болезнью Вышнеградского.

Я мог заметить во время моих занятий с его высочеством, что уже и в эти молодые годы в нем проявлялись те черты характера, которые впоследствии выступили у него еще с большею ясностью. Чрезвычайно скромный и даже недоверчивый к себе, государь наследник проявлял, несмотря на то, замечательную твердость в отстаивании раз сложившихся у него убеждений и мнений. Он всегда спокойно выслушивал все объяснения, не вдаваясь в подробное возражение против тех данных, с которыми он не соглашался, но под конец просто и довольно категорически высказывал свое мнение. Так, напр., по вопросу о таможенной охране, когда я объяснял ему вредные последствия чрезмерного таможенного покровительства, его высочество, внимательно выслушав все мои объяснения, под конец высказал мне откровенно, что, по его мнению, русская промышленность все же нуждается в значительной охране. Это, впрочем, был единственный пункт, в котором он высказал мне свое определенное мнение, не вполне согласное с тем взглядом, который я развивал на данный предмет2.

Не менее определительно у него уже тогда слагались понятия о лицах. Припоминаю один разговор, который происходил у нас по поводу эпизода с Огрызко. Огрызко, состоявший тогда вице-директором акцизного департамента, оказался запутанным в политическом деле, по польскому вопросу. По этому поводу великий князь заметил, согласно ходившему тогда в некоторых ультраконсервативных кружках мнению, что вообще личный состав Министерства финансов по своему крайнему либерализму не вселяет к себе особенного доверия [в отношении] благонадежности. В продолжившемся между нами разговоре я старался разубедить его в этом. Особенно относительно К. К. Грота, который тогда был директором акцизного департамента, я объяснял ему, как легко ошибиться, приблизив к себе человека, необыкновенно способного и умеющего до времени скрывать свои потаенные убеждения и планы, так как подобная ошибка может случиться со всяким, даже самым благомыслящим человеком. На это его высочество мне ничего не возражал, но, по-видимому, остался при своем мнении. Впоследствии, впрочем, когда он мог ближе оценить личность Грота, недоверие к нему совершенно устранилось. Константин Карлович занял в его царствование высокое положение. Но общее недоверие к крайнему либерализму чиновников министерства финансов у него оставалось до конца, и только по своему расположению к Н. X. Бунге он не настаивал на изменении состава его ведомства. Когда же был назначен министром финансов Вышнеградский, государь прямо ему высказал свое опасение, что состав министерства финансов не вполне благонадежен, прибавив, что в министерстве финансов есть и очень благородные личности, как Тернер. <…>

Наследничество. Формирование будущего самодержца

Мои воспоминания

В. П. Мещерский

1865 год

В это лето назначено было торжественное принесение присяги новым наследником престола. Двор накануне дня присяги переехал в Елагин дворец. Впервые после императора Николая двор поселялся в Елагином дворце.

Вечером я посетил цесаревича в одном из флигелей возле дворца. Он предложил мне с ним пойти пешком гулять. Во время прогулки великий князь был невесел и неразговорчив. Понимая его душевное состояние, я воздерживался от того, что называется «занимать собеседника». На берегу Невы мы присели на скамейку. Е[есаревич сел и вздохнул.

Я обернулся к нему и спрашиваю: тяжело вам?

– Ах, Владимир Петрович, – ответил мне цесаревич. – Я одно только знаю, что я ничего не знаю и ничего не понимаю. И тяжело, и жутко, а от судьбы не уйдешь.

– А унывать нечего: есть люди хорошие и честные, они вам помогут.

– Я и не думаю унывать. Это не в моей натуре. Я всегда на все глядел философом. А теперь нельзя быть философом. Прожил я себе до 20 лет спокойным и беззаботным, и вдруг сваливается на плеча такая ноша. Вы говорите: люди; да, я знаю, что есть и хорошие и честные люди, но и немало дурных, а как разбираться, а как я со своим временем управлюсь? Строевая служба, придется командовать, учиться надо, читать надо, людей видеть надо, а где же на все это время?..

Действительно, дела предстояло бедному великому князю страшно много. Ему надо было серьезно заниматься военной службою, и ему нельзя было избегнуть официальной стороны своего нового положения, т. е.