Александр III - Коллектив авторов

братьев писать мне изредка. Я и не надеюсь на Владимира и Алексея, но больно, что Саша мне не пишет. Очень люблю ему писать и писал ему довольно в последнее время, но он молчит и отбивает этим охоту к переписке. Неужели это лень? Пожалуйста, скажите ему это; он ведь знает теперь, куда посылать письма. Про мое путешествие не много могу рассказать любопытного. Мы попали в Италию в самое неблагоприятное время года; в Венеции застали дожди и холод и должны были отказаться от поездки на озера, одно из лучших мест всей Италии. Милан и Турин осмотрели мы только слегка, Геную видел я лишь вскользь. В Парму и Болонью мы совсем не попали, благодаря порче железных дорог. Наконец, я приехал во Флоренцию как нарочно, чтобы снова схватить сильный lumbago, который меня держит взаперти более недели. Несносно, до сих пор почти ничего и не видел здесь. Но что всего досаднее, это то, что мы не можем ехать в Рим, куда меня, да и всех нас, давно тянуло.

Стоит ехать в Италию и не видеть Рима. Итак, вы не удивитесь, если я скажу вам, что скучаю и с охотою вернулся бы в Россию на зиму. Хочется домой, и это чувство, я думаю, весьма понятно. Мысль так долго оставаться за границей мне просто неприятна. Тянет на родину. Но, даст Бог, вернусь к вам, и не один, а с будущею женою, которую прошу любить и жаловать.

До свидания, любезный Николай Павлович, крепко жму вам руку.

Кланяюсь Г. Т., К. Н., Ив. Вас. и Ал. Ив.

Не забывайте любящего вас.

Николай.

1865 г.

2 апреля. Пятница

[…] Мы удивлены были прибытием графа Бориса Алексеевича (Перовского); за ним послал государь, чтобы объявить ему новость, которая производит сильное расстройство в нашем быту: в воскресенье, на Святой [неделе], Александр Александрович едет с графом Борисом Алексеевичем в Ниццу к Николаю Александровичу. Александр Александрович, конечно, очень рад; нельзя также не радоваться за наследника, которому это будет очень приятно.

5 апреля. Понедельник

В<еликий> к<нязь> Владимир Александрович обедал сегодня с государем у великой княгини Елены Павловны. Я поехал за ним в 6У2 часов и уже застал его на подъезде в ожидании меня. Меня уж удивило то, что он так рано был готов, тогда как у Елены Павловны засиживались обыкновенно довольно долго; но мое удивление обратилось в испуг, когда я увидел, что на Владимире Александровиче, как говорится, лица не было.

Он встретил меня словами: «Какую телеграмму мы только что получили: Никс (наследник Николай Александрович) опасно заболел воспалением в мозгу, и неизвестно, приведет ли еще Бог застать его в живых. Завтра в 11 часов утра мы едем в Ниццу». Это меня как громом поразило; многие и давно уже беспокоились за состояние его здоровья, но мне никогда и в голову не приходило, что эта болезнь может кончиться так ужасно. <…> Владимир Александрович был сильно потрясен, он сидел у себя в комнате над молитвенником и заливался слезами.

6 апреля утром было молебствие о здравии милого нашего Николая Александровича, много слез было пролито присутствующими. Часа в два государь ездил с Владимиром Александровичем в Казанский собор приложиться к иконам. (Александр Александрович уехал в Ниццу 4 апреля, с графом Б. А. Перовским.) Весь остаток дня проведен был в укладывании вещей и приготовлениях к отъезду. В 11 часов вечера поезд двинулся. Мы летели с ужасной быстротой и в три дня и четыре ночи достигли цели путешествия.

В Берлине нас встретил король. Во время дороги получали беспрерывно депеши с известием о состоянии здоровья наследника цесаревича; так как человек хватается в опасности за соломинку, то некоторые из них казались нам утешительными. В особенности доктор Каррель много придавал нам надежд своими толкованиями докторских донесений. В Париже встретил нас Наполеон. С нашим государем обменялись визитами – государь вышел к нему на дебаркадер, а потом Наполеон вошел в вагон. Лицо его выражало скорбное участие, но каждый инстинктивно сознавал, что тут было больше соблюдения приличий, нежели истинного сочувствия.

10 апреля, в субботу, мы прибыли в Ниццу к 5 часам. Множество русских встретили государя. Все были с заплаканными глазами или очень печальными лицами, что составляло поразительный контраст с блестящими нарядами тех же плачущих дам и шитыми мундирами печальных мужчин. Первым государя встретил Александр Александрович; он был очень бледен и худ, глаза красны и распухли.

На дебаркадере была такая тишина, как будто рядом лежал трудный больной. Все говорили шепотом и на всех устах было имя наследника.

Я забыл прибавить, что по дороге, а именно в Дижоне, к нам присоединилась королева датская с принцессой Дагмарой.

У нее премилое лицо, и хотя на всех портретах она очень недурна собой, но в действительности она гораздо лучше.

Опять обращаюсь к Ницце.

Бедный Александр Александрович, приехавший сюда третьего дня, не видел еще своего брата; он целый день сидит в соседней комнате, слышит его голос, видит его кровать и ноги, а в комнату его не пускают; боятся, дескать, растревожить больного.

Императрица все время не отходила от Николая Александровича. Когда государь приехал, то она, желая приготовить Николая, сказала ему, что государя ожидают с часа на час; бедный наследник с какою-то особенною чуткостью, необыкновенно развившейся в последние дни болезни, сразу отгадал, в чем дело, и объявил, что «папа здесь, в другой комнате, – пусть он войдет». Тут же вошел и Александр Александрович. Наследник очень обрадовался, всех узнал и всех перецеловал.

Он часто впадал в забытье, но большею частью был в памяти. К тому же, как я сказал, у него развилась замечательная чуткость, нечто вроде двойного зрения; так, например, не поворачивая головы в сторону вошедшего, он сейчас узнавал, кто входит. От него не ускользало ничего, что делалось кругом. Когда Здекауэр сидел подле него, то, думая, что больной уснул, он вышел в другую комнату и вместо фрака надел черный пиджак, который впотьмах решительно нельзя было отличить от фрака. Как только он вернулся, наследник, не поворачивая головы, сказал: «А, вы переоделись и надели пиджак». Потом, пользуясь минутным спокойствием наследника, Здекауэр вышел немного покурить. Когда вошел обратно в комнату, наследник сказал: «А, вы курили папиросы, отчего же не сигары? Попробуйте мои сигары, кажутся ли они вам крепки?» Еще замечателен у него был бред. Раз ему показалось, что ему представляется депутация, и он произнес, обращаясь к ней, такую речь, что хоть сейчас в печать. Доктор Рехберг, сидевший подле, очень жалел, что не успел ее записать; в ней был смысл весьма правильный и хороший слог.