Александр III - Коллектив авторов

Другой раз он вдруг обращается к тем, которые были в его комнате, и спрашивает громким голосом, – как нравятся им черногорцы? Потом прибавил, что это прекрасный народ, что они стоят того, чтобы на них обратили внимание. По мере того как он слабел, бред его становился менее связным, и уже вместо длинных фраз он произносил отрывистые командные слова, воображая себя перед строем. Так, он произнес довольно громко, но отрывисто – «вперед, – за мною, – честь». Последнее его слово в бреду было морское – он скомандовал: «навались». Но, как я уже сказал, он гораздо более был в памяти, и в эти светлые минуты то, что он говорил, было поистине трогательно и непременно утешительно хорошим родителям-христианам, таковым, как наш государь и императрица. Говорят, что еще в первый день болезни, в понедельник, когда мы еще были в Петербурге и когда императрица предложила цесаревичу приобщиться Св. Тайн, то он на исповеди сказал, что чувствует за собой один важный грех – недостаток терпения. Бедняжка так много страдал физически и нравственно, что нужно удивляться, как он мало стеснял окружающих видом своих страданий.

Когда к больному жениху подошла принцесса Дагмара, то лицо Николая Александровича просияло радостью, он громко засмеялся от удовольствия, поцеловал у нее руку и, обращаясь к государю, сказал: «Не правда ли, как она мила, папа?»

Здекауэр и Пирогов подавали еще надежды и говорили, что стоит ему только хорошенько заснуть и можно будет надеяться на выздоровление. У кровати больного назначено было сидеть по очереди одному из докторов и по одному из свиты наследника; в число этих последних вошли великие князья Александр Александрович и Николай Максимилианович, которые показали себя в эти дни как нежные братья и самые искренние друзья.

В субботу вечером, в 11 часу, в день рождения Владимира Александровича, мы разошлись по своим комнатам, унося с собой слабый луч надежды, которому суждено было недолго ласкать нас. В 5/2 часов утра, 11 апреля, на нашей вилле Verdier послышались тревожные шаги оторопевших людей, и нас разбудили страшными словами, что Николай Александрович кончается. Граф Перовский побежал немытый и небритый, еле накинув на себя платье. Я тоже скоро после него прибежал на виллу Пелион. В ночь Николаю Александровичу сделалось гораздо хуже, и перемена была такая быстрая, что все ожидали близкой кончины. В 7 часов послали за принцессой Дагмарой. Наследник всех еще узнавал и со всеми поздоровался. В 12 часу ему предложили приобщиться Св. Тайн, что он исполнил с полным сознанием. По окончании священного обряда он начал со всеми прощаться. Он каждого присутствующего называл по имени и говорил по два раза: «Прощай, прощай». Когда он со всеми простился, подле него остались только свои; в головах с правой стороны стоял Александр Александрович, а с левой – принцесса Дагмара; наследник все время держал их за руки; принцесса часто становилась на колени и впивалась в левую руку умирающего жениха. Государь и императрица стояли по обе стороны больного в ногах; таким образом, отец и мать как будто уступали первенство подле больного его другу и его невесте. Цесаревич все еще был в полной памяти и говорил ясно. Так, после минутного забытья, он открыл широко глаза, взял за руку Александра Александровича и, обращаясь к государю, сказал: «Папа, береги Сашу; это такой честный, хороший человек». В забытьи он часто поминал его имя. Вообще, он очень любил Александра Александровича; он часто говорил императрице, что он никому не пишет таких нежных писем, как «Саше», и даже что он не может дать себе отчета, кого он больше любит – «Сашу или Дагмару». Часу в третьем он поднял руки и правой рукой поймал голову Александра Александровича, а левой искал как будто голову принцессы Дагмары. Тут язык у него стал значительно слабеть и скоро он произнес последнюю фразу, сказанную с полным сознанием, а именно, взяв за руку императрицу, указывая на нее Гартману, сказал: «Soignez… la… bien»[25]. После этого ничего больше не говорил связного; это было в 4 часа, и с этого времени до самой кончины он только бормотал что-то в нос или произносил: «Бра, бра, бра». В этот день великие князья почти ничего не ели с утра; в шесть часов они пришли к столу, приготовленному подле виллы Пелион для кавалеров, и, проглотив немного пищи, снова побежали к больному брату. За исключением этого, Александр Александрович не отходил от постели. Целый вечер сидели мы в томительном ожидании в комнатах, смежных со спальней наследника. Доктора 23 беспрестанно собирались в консилиум, толкуя о том, сколько осталось жить больному и какого рода болезнью он болен. Доктор Опольцер, приехавший из Вены сегодня утром, прежде нежели быть допущенным к наследнику, приглашен был на совещание докторов. Говорят, что первое его слово было: «Господа, разумеется, нам прежде всего нужно быть согласными во мнениях». Затем, увидав больного, он объявил, что мнение Здекауэра было справедливо и что у Николая Александровича действительно meningitis cerebro-spinalis, но к этому прибавил еще – tuberculosa. Он сказал, что это такая болезнь, которой симптомы обнаруживаются всегда поздно и когда уже нет спасения больному. Сам Опольцер знает только 7 примеров такой болезни, и то по истории медицины, а на практике еще никогда не видал подобных больных.

Николаю Александровичу беспрестанно давали мускус по настоянию Пирогова, который, со свойственной ему энергией, утверждал, что доктора не должны терять надежды до тех пор, пока в больном не перестанет биться сердце. Однако мускус только мучил больного. В 4 часа у него началась икота, и его беспрестанно рвало мускусом. Бедная принцесса Дагмара, стоя на коленях перед умирающим женихом, все время вытирала ему рот и подбородок. Часов в 8 я пошел на виллу Verdier, чтобы напиться чаю, и вдруг встречаю принца Николая Петровича Ольденбургского. Он выразил желание войти в комнаты с тем, чтобы дождаться конца агонии. Не считая себя вправе быть допущенным к государю, он только хотел вмешаться в толпу придворных. Этого ему, конечно, никто не мог бы запретить, и его пригласили войти в покои наследника. Владимир Александрович вышел ему навстречу и ввел в комнаты. После чаю, разумеется, мы снова пошли на виллу Бермой. Наследник час от часу был слабее и слабее; разумеется, всякая надежда пропала даже у самых упорных. Все разошлись по маленьким комнатам виллы и расположились группами. У всех, конечно, был один и тот же нескончаемый разговор о наследнике и его болезни. Крайнее напряжение сил с 5 часов утра так утомило всех, что нет ничего естественнее, что всех клонило ко сну; действительно,