Двадцать два несчастья – 10 - А. Фонд

— Папа на днях заедет, — сказала она мне. — Возможно, с Романом Романовичем. Есть кое-какие идеи по сотрудничеству «Токкэби» и санатория.

— Нет, — сразу отрезал я. — Мы не будем пропихивать БАДы пациентам.

— Я папе так и сказала, — согласно закивала Ева. — Но он сказал, что речь о другом. О том, что корейцы могут производить для нашего санатория собственную линию конкретно под наши нужды из чистейших проверенных ингредиентов. Причем, не только БАДы, но и нашу брендированную косметику, шампуни, мыло, крема и все такое.

А вот тут я задумался, потому что это и правда было совсем другое дело.

И уже после ужина Александра Ивановна показала мне черновое штатное расписание на двадцать четыре человека — шестнадцать медицинских и восемь хозяйственных. Проглядев, я кивнул, все основные позиции для работы по моей программе оздоровления были закрыты, а по дополнительным позициям мы поговорим ближе к официальному открытию. Пока же я просто попросил заложить еще несколько позиций для научно-медицинского блока.

Тетя Нина, в свою очередь, доложила, что Чепайкин с утра принес банку меда «в счет договоренностей с Сергеем Николаевичем», Альфика она окончательно усыновила, потому что Элен теперь не до того, у нее Борька, а Пивасик научил Тайру Терентьевну какому-то матерному двустишию про распутную куму.

Мне стало стыдно за то, что я разбазарил целые сутки непонятно на что, сорвавшись с работы в Казань из-за придурошной Валерии, пока моя команда добросовестно трудилась, воплощая в жизнь мои идеи.

Честно говоря, именно об этом я и думал всю дорогу из Казани, потому что суматоха и хаос первых недель жизни в новом теле вроде бы улеглись, и пора было наконец перестать болтаться, как дерьмо в проруби, поддаваясь чужим желаниям и реагируя на то, как окружение и жизнь раздергивают мое внимание и время, и взяться за штурвал самому.

Я погряз в мелочах, расслабился с вопросами здоровья тела, толком не запустил научную работу, не обеспечил себе нормальные источники финансирования, не разобрался с Системой, зато вчера убил вечер на просвещение соседок. Стоило оно того? С человеческой точки зрения — безусловно. С глобальной… вряд ли. Ведь даже Система не одобрила очками социальной значимости. А значит что? Значит, день провел впустую.

А вот если бы я посвятил это время науке… Или медицине…

Но нет. Я точно знал, что все сделал правильно. Здоровье даже одного человека стоит всех этих системных одобрямсов.

В общем, спать я пошел в каком-то роде в расстроенных чувствах, хотя все вроде бы шло хорошо.

Сон навалился, стоило коснуться головой подушки.

Но выспаться не удалось.

* * *

После полуночи зазвонил телефон, и я, чертыхаясь, что по врачебной привычке не поставил его на беззвучный режим, мало ли что случится, ответил.

На экране высветилось «Самарцев Николай Борисович», и я резко приподнялся на локте.

— Сергей Николаевич, — заговорил анестезиолог. — К нам тут привезли парня после ДТП на трассе. Давление у него семьдесят на сорок, шок третьей степени и внутрибрюшное кровотечение. До республиканской не довезем.

Я уже спускал ноги на пол, лихорадочно приводя мысли в порядок: шок третьей степени, когда крови в магистрали едва хватает на мозг и сердце, а везти такого парня до Йошкар-Олы — значит просто угробить его в пути. Дорога при таком давлении — это не транспортировка, а отсроченная смерть. Прав Николай Борисович. Не довезут.

— А Ачиков что говорит? — спросил я, начав одеваться.

— Да ничего он не говорит! — в сердцах ответил он. — В Йошкар-Оле он, что-то у него там по диспансеризации, якобы какой-то семинар при министерстве. Дозвониться ему не смогли.

— А на мое место взяли кого?

— А когда? — ответил Николай Борисович. — Не успели. Вот только вы и остались, Сергей Николаевич.

— УЗИ? — спросил я.

— Кострова уже здесь, я ее первой и поднял. FAST она сделала: свободная жидкость в правом и левом верхних карманах, источник не визуализирует, картинка плохая.

— Понял, минут через двадцать буду, Николай Борисович.

— Ждем. Поторопитесь.

Одевшись, я постучал к Александре Ивановне, решив, что тут без ее административного опыта не обойтись.

— Александра Ивановна, — сказал я, когда она открыла. — В больницу привезли парня после ДТП, шок третьей степени. Звонил Николай Борисович, говорит, оперировать некому.

— Две минуты, Сергей Николаевич, — сказала она и закрыла дверь.

— Жду у машины.

Я вышел во двор и завел машину прогреваться. Снег падал крупными ленивыми хлопьями, и фары моего внедорожника прорезали его двумя желтыми коридорами. Я прошелся скребком по лобовому стеклу, пока ждал Александру Ивановну, и думал.

Формально я уволен, к моркинской больнице отношения уже не имею. Николай Борисович это знает. И все равно позвонил, а это значит, что других вариантов у него действительно нет, даже если бы Ачиков был в Морках. Да я и сам это понимал. Кто, как не я?

Вскоре из флигеля выбежала Александра Ивановна. Она села рядом со мной, и я тронулся.

Минут через семь мы свернули с проселка на больничную улицу. В большинстве окон больницы света уже не было, ведь стояла глубокая ночь, но коридор приемного отделения светился на всю длину, и я даже разглядел силуэт Николая Борисовича, который ждал нас, поглядывая на часы.

Машину я оставил у бокового въезда, и мы с Александрой Ивановной вошли через служебную дверь. В коридоре первого этажа в дальнем конце я увидел Николая Борисовича и Полину Фролову, стоявших у каталки.

Парень был бледно-серый, с холодной испариной на лице и запрокинутым подбородком.

Николай Борисович в халате поверх свитера и свисающей под подбородком маской кивнул мне. Фролова стояла чуть поодаль и при моем появлении сделала шаг назад, освобождая место у каталки. Лариса Степановна, медсестра амбулаторного приема, появилась в дверях коридора в верхней одежде поверх халата. Время на приветствия не тратили.

Я подошел к каталке.

— Что у нас, Николай Борисович?

— Игорь Сотников, — ответил он, не отрываясь от пациента. — Двадцать четыре года, прописан в Ижевске. Ехал по трассе один, по словам гаишников, ушел в занос и ударился в столб левым боком. В сознании, говорит обрывочно, симптом Куленкампфа есть, живот доскообразный, максимум боли в левом подреберье. Давление семьдесят на сорок, пульс сто тридцать пять, сатурация девяносто два. Полина поставила два венозных доступа, идет физраствор.

Парень шевельнул губами