Двадцать два несчастья – 10 - А. Фонд

— Живот… распирает…

Я приподнял край пледа, провел пальцами по животу, и при пальпации левого подреберья парень слабо отдернулся: кровь в животе раздражает брюшину, и боль идет не из одной точки, а изнутри по всему животу.

Так что данные Системы ничего нового не показали, только подтвердили мои мысли.

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 35,4 °C, ЧСС 138, АД 72/38, ЧДД 26.

Обнаружены аномалии:

— Угроза остановки кровообращения 67%.

— Геморрагический шок III степени.

— Гемоперитонеум (скопление крови в брюшной полости), объем 1 535 мл.

Полтора литра крови… Парню оставалось жить считанные минуты.

— Транспортировка невозможна, — тихо сказал я. — Внутрибрюшное кровотечение, источник определим только на столе. Оперируем здесь.

— Сережа… — Николай Борисович посмотрел мне в глаза и отчетливо проговорил: — Главврач недоступен, согласовать решение не с кем, ты в штате не числишься уже три дня, Александра Ивановна… тоже на птичьих правах. Если кто из нас сейчас откажется — никто слова не скажет. А вот отвечать потом придется при любом раскладе. Ты уверен? Ты понимаешь, что, если вдруг что, нас сожрут? Особенно тебя?

— А вас, Николай Борисович?

Тот посмотрел на затихшего парня, потом пожал плечами:

— Скорее всего, меня отправят на пенсию задним числом, без выходных надбавок и без юбилейных, и заодно подадут в Росздравнадзор насчет лицензии. Но смотреть, как кто-то истекает кровью, я не могу и не буду.

Он повернул голову к Александре Ивановне.

— Я тоже не буду, — твердо сказала она. — Ачикова я беру на себя. Бумаги напишем после операции, как положено. Но, Сережа, ты должен знать, что за операцию без полномочий тебе могут предъявить превышение, незаконную медицинскую деятельность, в худшем случае — уголовное.

— Хорошо, — поморщившись, сказал я. — Беру ответственность на себя.

Полина, не дожидаясь дальнейших указаний, пошла в операционную, сказав:

— Я готовлю стол.

Глава 20

Николай Борисович молча направился в свою каморку — у него за анестезиологическим постом был угол, куда складывались препараты, ларингоскопы, маски. Там же он хранил термос с чаем. Через минуту анестезиолог вышел уже в стерильном халате и шапочке.

Мы с Александрой Ивановной, решившей не оставаться в стороне и в случае чего взять ответственность на себя, мылись у раковины. Она стояла рядом и долго терла руки щеткой, о чем-то напряженно думая.

— Александра Ивановна, — мягко сказал я, через эмпатический модуль поняв, что она много лет не стояла за операционным столом, из-за чего сейчас очень нервничает. — Все будет хорошо. Думайте о парне, которому мы вместе спасем жизнь. И ни о чем больше.

— Хорошо, — ответила она, положила щетку и, подняв руки, прошла к столу первой.

Перчатки она натянула сама, без помощи.

Фролова в это время, расстелив стерильное покрытие на столике, педантично разложила инструменты.

Николай Борисович встал у изголовья, подключил мониторинг, проверил венозный катетер, который еще в приемном поставила Фролова, добавил второй и налил физраствор в обе капельницы, чтобы хоть как-то восполнять объем циркулирующей крови. Потом открутил крышку ампулы и набрал шприц.

— Сережа, давай быстро, — сказал он, не глядя на меня. — У меня он не очень держится.

И ввел кетамин, следом — миорелаксант.

Парень даже не дернулся: сил у него уже не было, а мышцы через несколько секунд отпустило окончательно. Николай Борисович ловко интубировал с одной попытки — вставил трубку в трахею, чтобы аппарат дышал за пациента, — и подключил его к ИВЛ. Профессионал, что тут говорить.

На мониторе систолическое упало с семидесяти до шестидесяти. Николай Борисович молча поднял флакон выше, чтобы раствор пошел быстрее, и добавил в вену вазопрессор — препарат, который сжимает сосуды и хоть ненадолго поднимает давление. Второй рукой он уже тянулся к адреналину. Кровотечение он не замедлит, но даст мне несколько минут, пока я буду искать, откуда подтекает.

— Поехали, — скомандовал я и сделал длинный разрез брюшной стенки, от нижнего края грудины до места ниже пупка.

В состоянии этого парня скупиться на длину разреза было нельзя, потому что через маленькое окно ничего не успеешь, да и обзор сейчас важнее будущего внешнего вида. Главное, чтобы этот шрам вообще появился, потому что, если нет…

Кожа разошлась легко, под ней показалась белая линия живота, сухожильная середина без сосудов. Я прошел ее одним движением, и как только брюшина — внутренняя оболочка живота — отпустила, оттуда толчком вышла темная кровь, забрызгав моей халат, пол и ножку стола.

— Литр, — сказал Николай Борисович себе под нос, оценивая на глаз. — Может, полтора.

— Полтора, — ответил я. — Включайте отсос.

Фролова нацелила трубку отсоса в брюшную полость. Первая стерильная банка была уже с гепарином — препаратом, который не дает крови свернуться, если ее придется возвращать обратно.

Отсос забурлил, потом почти сразу захлебнулся: банка наполнилась быстрее, чем я ожидал.

— Меняю, — коротко сказала Фролова, отсоединила ее и быстро подставила вторую.

Когда первая волна крови ушла в отсос, в полости наконец стало хоть что-то видно, и я начал тампонировать живот.

— Семь, восемь, девять, — стала вслух считать Фролова.

Это она размечала салфетки.

Я пакетировал все четыре квадранта — то есть набил живот по четырем условным зонам стерильными салфетками, прижал, отступил и выждал десять секунд. Так делают, когда крови столько, что источник не виден: пакеты впитывают лужу, и потом по тому, из какого квадранта снова потекло, понимаешь, где разрыв. Потом я начал убирать пакеты по очереди.

Из верхнего правого — печень — сразу подсохло. Из нижних — сосуды малого таза — тоже сухо.

Из верхнего левого продолжало течь.

Я убрал пакет и сразу увидел источник. В своей нише лежала размозженная селезенка: капсула — ее внешняя оболочка — рваная в нескольких местах, паренхима, то есть сама ткань, расползлась в кашу. Не один разрыв, а три или четыре, переходящих один в другой. Cелезенка развалилась, давление падало.

— Селезенка, — сказал я Николаю Борисовичу. — Размозжение. Сохранять нечего. Удаляем.

Он кивнул, не поднимая головы от монитора.

— Систолика шестьдесят пять, — сказал он. — Сережа, давай.

В этот же момент дверь операционной с грохотом распахнулась. Я не стал смотреть, но по голосу понял, что это Лариса Степановна.

— Сергей Николаевич! — выдохнула она. — Это Ачиков! Требует вас немедленно! Орет, что мы все…

— Дверь закройте, —