Двадцать два несчастья – 10 - А. Фонд

рядом и держала его за пульс. Сухие пальцы лежали на запястье, иногда сдвигались, снова находили артерию. Монитор показывал цифры — сто сорок, сто двадцать, ближе к четырем сто десять. А она могла не смотреть на монитор, потому что по пальцам чувствовала главное — пульс уже не метался пустой ниткой, а понемногу наливался.

Мы с Николаем Борисовичем дежурили попеременно: я сидел у мониторов, он дремал на стуле у стены, потом сменялись, и тогда он садился к мониторам, а я уходил к стене. Стулья были жесткие, стены холодные, и старый радиатор в дальнем углу палаты работал плохо, стучал на всю комнату. Полина подходила к нему два раза, пинала ногой, и оба раза радиатор замолкал минут на десять, а потом снова начинал.

В четыре часа утра Николай Борисович тронул меня за плечо, вырывая из вязкой полудремы:

— Сережа, посмотри гемоглобин. Еще пять процентов вниз… и мы его потеряем.

Гемоглобин оставался плохим — кислород возить было почти некому, — но дальше не падал.

— Не потеряем, — сказал я. — Тело молодое, справится.

В четыре тридцать мы знали одно — что он пока дышит и что у него теплеет рука.

В пять тридцать утра Сотников впервые шевельнулся: не открыл глаза, а просто сжал кулак. Александра Ивановна посмотрела на меня, и я кивнул: после такой кровопотери первое движение — нормальный знак того, что тело начинает оживать.

В шесть тридцать он на минуту открыл глаза и тут же снова закрыл. Он не говорил, не понимал, где находится, но и это после операции под общим наркозом было нормально.

К семи давление держалось сто на шестьдесят. Гемоглобин стоял. По тем анализам, которые мы могли получить ночью, свертывание хотя бы не разваливалось дальше; я попросил Фролову сделать контрольный анализ через час, она кивнула.

Александра Ивановна в какой-то момент отвернулась к окну и долго смотрела в темное стекло, я увидел, как у нее по щеке прошла одна слеза. Она быстро вытерла ее рукавом халата.

К этому моменту я уже понимал, что мы из триады выбираемся. Не до конца — Сотникову еще лежать на ИВЛ и догонять восстановление, — но из самой опасной ее фазы. Видимо, Николай Борисович тоже это понимал, потому что подошел и дотронулся до моего плеча.

— Сережа, пойдем подышим на воздух.

Мы набросили куртки, вышли с ним и Александрой Ивановной на крыльцо. Снег уже не падал, на улице медленно светало.

Николай Борисович достал пачку сигарет. Предложил и мне, но я качнул головой.

— Не курю.

— Молодец, — сказал он.

— А я выкурю, — вдруг хрипло сказала Сашуля и взяла сигарету.

Николай Борисович галантно поднес ей огня, дав прикурить. Потом посмотрел на меня внимательнее, полез в карман и достал еще одну конфетку.

— Жуй, Сережа. Сахар после такой работы — лекарство.

И в этот момент во двор больницы въехал белый микроавтобус с красной полосой по борту — реанимобиль из Йошкар-Олы.

Николай Борисович глубоко затянулся, выкуривая сигарету почти до фильтра, бросил окурок в снег и растер каблуком.

— Все, — сказал он. — Теперь он их проблема. А вот у нас проблемы только начинаются.

— Плевать, — улыбнулся я. — Борисыч, мы жизнь человеку спасли. Об остальном подумаем потом.

Их лица одновременно, будто окрашенные бледным зимним рассветом, просветлели, и они тоже улыбнулись.

— Ладно, пойдемте сдаваться, — вздохнула Александра Ивановна и смущенно зевнула.

Глава 21

После напряженной ночи в больнице и утренних формальностей мой организм окончательно сдался. Я вырубился и проспал бы весь день беспробудно, если бы не вибрация телефона на тумбочке и последовавшая за этим беспокойная трель, которую я поставил на Борьку.

Да что же это такое⁈ Ни дня спокойно отдохнуть не дают! Кипя праведным негодованием, я ответил на вызов.

— Епиходов! — заорал Терновский без всякого предисловия и приветствий в трубку. — Что такое происходит⁈ Ты что себе позволяешь⁈

— Э… — стушевался я спросонья. — Не понял. Вы хорошо доехали, Борис Альбертович? Все нормально? С Марусей все хорошо?

— Да подожди ты! — заорал Борька. — Ты мне объясни, что это такое? Кто такой Александр Кабанович? Ты знаешь, кто это — Кабанович?

Что-то смутное всплывало, но точно припомнить я не смог.

— А что такое? — осторожно спросил я.

— Объясни, почему этот Кабанович внезапно является в наш институт, пока я там у тебя в этом долбаном санатории рыбу ловлю? И заявляет, что ты сплагиатил полностью все исследования и данные академика Епиходова! И что настоящий преемник академика — это он. Более того, в доказательство он предоставил полевые дневники, журналы учета и первичные данные. А вот ты можешь все это показать? Ты понимаешь, что там сразу Лысоткин с Михайленко в позу встали и начали его поддерживать⁈ Соображаешь, что меня завтра вызывают на комиссию⁈ На базе ученого совета создали комиссию и будут разбирать это все. Такой позор! Короче, Епиходов, ты должен приехать!

Очуметь! От таких новостей у меня чуть челюсть не отпала. Я совершенно растерялся. Кто такой этот Кабанович? Помнил смутно — ничего внятного Борьке ответить не мог. Единственное, что я сумел выдавить:

— Слушайте, Борис Альбертович, а комиссия во сколько?

— Да после обеда! Тебе крупно повезло, Епиходов, что нашего директора с утра вызывают в Минздрав на общественный совет с докладом, поэтому рассмотрение перенесли на вторую половину дня. Так что жду тебя завтра в Москве и без всяких там! Хоть телепортируйся, а чтобы завтра был в институте, как штык! Ты меня понял?

— Охренеть.

— Что-о?

— Я имел в виду, что буду, — быстро поправился я, даже не представляя, успею ли вылететь сегодня или завтра утром и остались ли билеты. — Я понял, Борис Альбертович, буду как-то прорываться.

В конце концов, тот же Борька на машине рулил всю ночь, но доехал. У меня тоже автомобиль на ходу, так что надо прямо сейчас садиться и ехать, хотя спать хотелось неимоверно.

А Борька тем временем продолжал разрываться и нецензурно голосить:

— И ты, скотина, возьми все первичные данные! Все документы, чтобы доказать, что ты не украл эти данные у академика Епиходова. Я Марусю спрашиваю, где она с тобой снюхалась? Она говорит: в аспирантуре, когда документы подавали. Это что такое? Я-то думал, что вы давно друг друга знаете, а ты, получается,