Двадцать два несчастья – 10 - А. Фонд

больнице ее гонят через специальный аппарат, который сам собирает, фильтрует и обрабатывает. У нас был гепарин в банке и восемь слоев марли. Потом за такое решение меня будут рвать на комиссии, но сейчас пациенту все равно, что скажут придирчивые эскулапы.

И мы начали реинфузию.

Кровь, которую Фролова успела собрать в самом начале, пока кишка была цела и никто не лез в брыжейку, пошла обратно. Николай Борисович следил, чтобы скорость была не слишком велика. Кровь шла в вену тонкой струйкой, размеренно, под старой капельницей.

Параллельно Николай Борисович лил физраствор. Он был плохой заменой крови, разводя то, что осталось, и ослабляя свертывание, — но другой жидкости под рукой все равно не имелось.

— Систолика семьдесят пять, — повторил Николай Борисович. — Семьдесят восемь.

Я ждал.

— Восемьдесят. Восемьдесят два.

Я ждал.

— Восемьдесят пять, — сказал Николай Борисович. — Восемьдесят семь. Сережа, девяносто.

— Закрываю, — ответил я.

И начал закрывать операционную рану, но не так, как на спокойной плановой операции, слой за слоем, а быстро: сначала стянул прочный сухожильный слой брюшной стенки, чтобы разрез не разошелся, потом сомкнул кожу металлическими скобами. Тут не до красоты, нужно было, чтобы Сотников пережил перевозку и следующие часы.

— Дренажи готовы, — сказала Александра Ивановна.

Я поставил последнюю скобу, удостоверился, что натяжение нигде не давит на дренаж, и отступил от стола. Часы в операционной показывали два часа сорок четыре минуты.

— Перевозим в реанимацию, — сказал я.

Каталку мы катили вчетвером. Фролова с одной стороны, Александра Ивановна с другой, я в ногах, Николай Борисович у изголовья, следя за трубкой, дыханием и инфузией.

В реанимации мы переложили парня на кровать. Полина накрыла его одеялом, проверила дренажи, заново подключила монитор: электроды, датчик сатурации, манжету давления. Потом достала второе одеяло, уже медицинское, с подогревом. После такой кровопотери человек остывает быстро, а холод добивает свертывание не хуже самой раны.

Александра Ивановна встала сбоку, у плеча, и нащупала пульс на запястье. Николай Борисович переставил штатив с инфузией к кровати.

Я снял перчатки. После полутора часов у стола устали не сколько руки и тело, сколько голова. Прислонившись лбом к холодному металлическому косяку, я постоял так несколько секунд, пока мир снова не стал нормального размера. Жутко хотелось есть. И я не мог вспомнить, ел ли вообще вечером. Потом вспомнил, что ел. Вместе со всеми в санатории. Казалось, что это было сто лет назад.

— Сережа, Саша, — позвал Николай Борисович. — Подойдите.

Он сидел за столом у поста дежурного, перед ним лежала обычная карта пациента. В руке уже была шариковая ручка — не считая Фроловой, он единственный из нас был в эту ночь штатным работником больницы. Так что и заполнять ему.

— Послушайте, — сказал он, — как я это все запишу. Если что не так — скажете.

Я сел напротив, не вмешиваясь. Александра Ивановна встала за моим стулом, чтобы видеть карту через мое плечо и, прищурившись, начала наблюдать.

Николай Борисович начал писать и каждую строчку проговаривал вслух:

— Пациент доставлен в состоянии геморрагического шока третьей степени. Подозрение на массивное внутрибрюшное кровотечение. Транспортировка в специализированный стационар невозможна ввиду нестабильной гемодинамики и угрозы остановки кровообращения. Операция выполнена по жизненным показаниям.

«По жизненным показаниям» — это та формулировка, которую используют, когда не сделать операцию означает потерять пациента в ближайший час. На таких словах потом и держится вся защита.

— Состав операционной бригады, — продолжил он, не отрываясь от ручки. — Оперирующий хирург — Епиходов Сергей Николаевич. Анестезиолог — Самарцев Николай Борисович. Ассистент — Чемышева Александра Ивановна. Подача инструментария и фактическое ассистирование — Фролова Полина Илларионовна, санитарка ОРИТ.

— Все правильно, — сказала Александра Ивановна.

Он дописал последнюю строку и положил ручку.

— Подписи, — сказал он. — С меня и начнем.

Он расписался первым, под своей строкой — разборчиво. Потом передал ручку Александре Ивановне; она нагнулась через мое плечо, нашла свою фамилию и не торопясь расписалась.

— Полина, — позвала она. — Зайди подписать.

Фролова приблизилась к столу, посмотрела, где ее фамилия. Быстро расписалась и, не глядя ни на кого из нас, повернулась и пошла обратно в палату.

Последним остался я. Николай Борисович молча протянул мне ручку.

Я расписался, и в этот момент Система дала о себе знать:

Получены очки социальной значимости.

— Награда за спасение жизни в острой ситуации: +720.

— Награда за этический выбор без институциональной защиты: +285.

Итого начисление: +1 005.

На текущем уровне (9) набрано очков социальной значимости: 5 285 / 10 000.

Обдумывать цифры не стал, хотя логику уловил — наградили не столько за операцию, это работа, сколько за обстоятельства, при которых я решил помочь.

— Если проверка признает, что жизненные показания были, — веско произнесла Александра Ивановна, — нас прикроет статья одиннадцатая ФЗ-323: экстренную помощь нельзя не оказать. Не спасет от проверки, но объяснит, почему мы полезли на стол. А если признают, что показаний не было, нас будут рвать за самоуправство и незаконный допуск к операции. Но, если бы мы ничего не сделали и он умер на каталке, тогда бы уже всплыла сто двадцать четвертая — неоказание помощи. Так что выбора у нас, по сути, не было.

Я положил ручку на стол и откинулся на спинку стула. Александра Ивановна встала и пошла в палату, к мониторам. А я за ней.

Потому что впереди у нас были самые длинные часы этой ночи.

То, что после большой кровопотери, шока, холода и спешной операции настигает тяжелого травматического пациента, в учебниках называют триадой смерти. Это не одна угроза, а три, сцепленные друг с другом: гипотермия — потому что температуру Сотников начал терять еще на трассе; ацидоз — потому что тканям не хватает кислорода и они начинают задыхаться; коагулопатия — потому что свертывание крови срывается от кровопотери, холода, кислоты в тканях и всего физраствора, которым мы разбавили то, что у него еще оставалось. Вместе они и убивают в первые часы после травмы и операции.

С этой триадой мы боролись четыре часа.

Полина каждые пятнадцать минут уходила в свои палаты — в ОРИТ лежали еще двое, и они тоже ее ждали, — и возвращалась к Сотникову: проверяла дренажи, параметры, почасовой диурез. Сколько мочи выходит за час — грубый, но верный признак того, доходит ли кровь до почек и хватает ли ее органам.

Александра Ивановна сидела