Творящая сны - Юлия Зубарева

— Кхм…

Вениамин поймал за плечо полубезумного Вазгена, не дав ему коснуться Лизы.

— Разберемся. Пройдемте.

От холодного, казенного тона даже у Лизы мурашки по спине побежали. Колхидский наставник крутил выпученными глазами, дергал плечом, пытаясь то ли освободиться, то ли прийти в себя. Как в стену с разбегу влетел.

На крыльцо вышло новое действующее лицо этой драмы. Молоденькая девчушка лет восемнадцати, рыжая, как подсолнух. В Лизаветиных рваных любимых джинсах и футболке с котиком.

— Приехали? А я щи зеленые как раз для вас в печи держу горячими. Так и не поели нормально небось. Васька-дурак опять театр устроил, да такой, что летели как на пожар. Ну, идите руки мыть и за стол, да болезного прихватите, а то апокаплексический удар схватит, лечи потом.

— Бабушка?

— Юлия Барченкова?

Одновременно в один голос произнесли Лиза с Вениамином. Переглянулись. Услышали задорный смех незнакомки с крыльца.

— Она самая. В двух лицах. Не смотри, что головой рыж, главное сердцем раж. Идите уже, неча на улице стоять. Поедите и поговорим. Белобрысого крикни еще. Он там на заднем дворе сарай правит. Оглашенный какой-то, в дом заходить боиться.

— Она твоя бабушка? — Вазген мотнул головой, пытаясь привести мысли в порядок. С силой растер ладонями лицо, с тоской поглядел на дорогу и поплелся за Лизой. Криками делу не поможешь. Догнать беглеца и предателя, покарать вора, вернуть сокровище колхидского народа. Для этого нужна холодная голова, а не сердечный приступ.

— Эй, как там тебя! Иди сюда, нечего за углом прятаться. Сапоги торчат. Лизка приехала, говорить будем. Да иди ужо, пришибленный. Козленка отпусти, не сбежит он от мамки.

В окне кухни торчала девочка-бабушка, заманивая Ингвара со двора. Лиза помахала рукой, показывая, что она и вправду здесь, и пошла мыть руки, решив больше ничему не удивляться.

Пока собирались за столом, ели зеленые щи с домашней сметаной, пили чай со вчерашними пирогами, все молчали. Только Веня кому-то строчил в телефоне, изредка отвлекаясь на тарелку.

Лиза помогла убрать со стола, сунулась было посуду сполоснуть, но была остановлена строгим голосом. Если не оборачиваться и закрыть глаза — настоящая баба Мила.

— Положь и садись уже. Помолчали, теперь говорить будем. Развела ты бардаку здесь, без разговоров никак не обойтись. Первым делом тебе, служивый, отвечу. Очнулась в конуре какой-то, девку замучили химией своей чуть не до смерти, всю душу вынули. Одно тело и осталось. Место не покажу, не запомнила. Я как была, так босяком и пошла куда глаза глядят. Хорошо, вороны дорогу показали. Поймала попутку да до трассы нашей добралась, а там прямиком через лес. Недалече, стало быть, спрятали, ну да бог им судья. Вороны всех найдут, меня вытащили и других, кого смогут.

Теперь твое дело, пастух с далекого юга. Это я пасынка тваво отпустила и козлика ему отдала. Молча слушать! Я тут хозяйка! — хлопнула ладонью по столу и страшным бабушкиным голосом прорычала рыжая пигалица.

Открывший было рот Вазген, захлопнул челюсть, дернув кадыком, будто проглотил те слова, что хотел сказать.

— Мальчика в черном теле держал с овцами своими. Дальше собственного горбатого носа видеть не желаешь. Девка его в тягости. Не смотри, что воительница. Он за ночь машину камней с дороги раскидал, чтоб на свободу вырваться. Не тебе, слышишь, ты, велеречивый, людскими судьбами управлять. Иное ему предначертано — так и сбылось. Со своими овцами, прости господи, сам оставайся. Вон тебе сидит чудь белоглазая, зенки пучит. А ты, сокол, думал головой своей, когда жинку с детьми сюда звал? — накинулась она теперь на Ингвара. Ткнула тонким указательным пальцем с остатками наращённого и обрезанного под корень ногтя, — Куда ты их сюда селить собрался, олух царя небесного! На нашей улице ни одного жилого дома не осталось. Детям в школу ходить, зима придёт — где ты их спать положишь? В лесу, в землянке?

Ну не жить тебе без моря, ну, посмотри ты на себя. Из тебя колхозник, как из весла лопата, — перешла она на добрый увещевающий тон — дурное вы с дедом придумали, не уживутся хранители на территории одной. Подрастет рогатый и пойдет права качать, а мне Милкиного жениха никак потерять нельзя. Это сколько мы с лешим сил угрохали, чтоб невозможное случиться смогло. Уезжай, мальчик мой. Видишь, носатый уже на тебя поглядывает. Вот пойдите на крылечко, да поговорите. Вам обоим это на пользу пойдет.

Так, дико было слышать воркующие бабушкины нотки от этой рыжей бестии с болотными глазами и чуть припухшими, будто подкачанными губами. Лиза норовила прикрыть веки, чтоб не слететь кукушкой от этого дикого несоответствия формы и содержания. Главное — козоводы, как загипнотизированные волшебной флейтой, кивали и, наконец-то, перестали косить на Лизу, что вела себя в доме не как хозяйка нынче, а, скорее, как гостья или внучка послушная.

— Идите. Да помни, соколик, это ты ему нужен, как рассол опосля перепоя. Не продешеви. А ты глазами-то не зыркай. Нечего в доме моем орать. Всех мышей распугал. Это я еще проверю, чем соблазнять будешь, чтоб всей семье его условия организовал по высшему разряду. Привык на чужом горбу в рай въезжать. Вот теперь и сам вези. Он парень работящий, смотри, как сарайку починил, любо дорого. Глядишь, еще и корыто это Ясоновское отстроите. Будете туристов с экскурсиями катать.

Посидела немножко, подождала, пока мужики из кухни почти выйдут, и в спину сказала тихонько:

— Отжал Одноглазый себе козлика, ну каков подлец, а… Как нынче выкручиваться будет, девка-то от живого мужика понесла. Придется Старшую Эду переписывать да героя рогатого вводить. Хотя, может, и отпустит валькирию свою. Пусть бы на земле пожили. Детей оно тута поспокойней воспитывать, чем в ихних мифах.

Хлопнула дверь. Имеющий уши услышал, а дошло до мозгов или нет, то не Маланьи дело. Иной дороги, как домой на родные юга, леший Вазгену не откроет. Так и будет блуждать по деревне слепым котенком: ни остановку найти, ни такси вызвать. Помыкался до обеда, вот и пошел орать на молодую девку, что дед Василь за себя оставил. Нашел тоже молодуху. Хамло.

Маланья тяжело оперлась ладонями о столешницу и со вздохом поднялась со стула. Привычно ойкнув, взялась за поясницу, а потом удивленно посмотрела на Лизавету, что хихикнула, глядя на эту сценку.

— А ведь и правда не болит ничего. Эх, хорошо-то как!

Рыжая бесстыдница подняла руки над головой, обтянув и так