’Патафизика: Бесполезный путеводитель - Эндрю Хьюгилл

представляет Сверх-я, Чико – я, а Харпо – Оно (Žižek 2006). Этот тезис весьма привлекателен, но патафизик может припомнить в ответ и другое нераздельное трио: Фаустролля, Скоторыла и Горбозада. То-гда Граучо, получается, проповедует ’патафизику, в то время как Харпо меняет «бип-бип» на «А-га», а постоянные недоразумения с участием Чико порождают множество завязок последующего кавардака, в атмосфере которого благополучно проходит его путешествие.

Обсуждения братьев Маркс в литературе Коллежа действительно отражают французскую любовь к американской комедии и к фарсу в особенности (братья Маркс, каждый по‑своему, напрямую повлияли на становление Вуди Аллена и Джерри Льюиса, пользующихся во Франции большей популярностью, чем у себя на родине)85. Но и при этом, в œuvre братьев Маркс есть то, что объединяет их с театральной традицией Эжена Ионеско и Антонена Арто (последний добавил свою полную энтузиазма «Записку о братьях Маркс» в книгу «Театр и его двойник») (Artaud 1958 [1938], 144). Братья Маркс возникли из традиции водевиля, также происходившей от европейского народного театра, такого как мюзик-холл, или парижские кабаре, столь хорошо знакомые Жарри.

Фильмы братьев Маркс словно бы приправлены аллюзиями на Жарри и патафизику. Если взять, к примеру, «Утиный суп», возможно, самый урожайный в этом отношении, можно прийти к выводу, что у его сюжета много общего с «Убю». Место действия – воображаемая страна Фридония86, которую предстоит «спасти» от финансового краха Руфусу Т. Файрфлаю (Граучо Марксу), так же, как в «Убю короле», где действие происходит в воображаемой Польше, ввергнутой в ещё большее бедствие появлением Убю с его казначальной книгой. Фридонийцы приветствуют назначение Файрфлая так же, как ликуют поляки при восшествии на трон Убю, каким бы неблагодарным и безразличным их новый правитель не оказался. Солдаты и свита, однажды даже обращённые Братьями в человеческий ксилофон, в своей кукольной манере поведения очень похожи на Молотил, или, возможно, на «Армию свободных людей». Файрфлай, как и Убю, урезает жалование чиновникам и народным представителям, игнорируя их мнения, да и их самих. Его песенка «Подожди, пока я закончу с этим» сильно напоминает «Песенку о головотяпстве», ведь в ней «законы его администрации» уснащаются жесточайшими карами за курение, жевание жвачки и прочие мелкие правонарушения, и в духе Убю даются обещания безмерно поднять налоги, внедрить коррупцию и наставить рога мужьям. Высшая мера выражается в по‑детски звучащем повторяющемся припеве «Хлоп, тут и песец!». Кульминацией «Утиного супа» становится война и знаменитая сцена, когда Файрфлай облачается в различные военные (и не очень) мундиры, быстро меняя их, а затем, как и в «Убю короле», война заканчивается невнятной «победой», после чего всё остаётся практически без изменений.

Харпо просят прикурить, а тот достаёт паяльную лампу, что отсылает нас к случаю с Жарри, выхватившим револьвер, когда однажды на парижской улице у него спросили огоньку. Второй раз Харпо появляется в фильме в резиденции посла Сильвании, одетый как типичный патафизик, в очках с крутящимися спиралями на стёклах и длинной бородой. Однако же будет неправильным преувеличивать значимость этих параллелей. «Утиный суп» сам по себе самобытен; он ни в коем случае не является простым пересказом «Убю короля» или набором явных и скрытых намёков на патафизику. Маргарет Дюмон не Мамаша Убю (несмотря на постоянные шуточки Файрфлая насчёт её габаритов), а военные сцены в своей основе пацифистские, и так далее.

Важнее, что патафизика братьев Маркс лежит на уровне их юмора. Это, конечно же, оказало влияние на длинную череду комедийных представлений, включая шоу “The Goon Show”, “Monty Python’s Flying Circus” и многие другие. Статья в номере 11 журнала “Subsidium” Коллежа ’патафизики в некоторой степени углубляется в эту тему (Gayot and Monomaque 1971, 135–140):

Если мы противопоставим явно более кинематографические и визуальные воображаемые решения87 (подобные, к примеру, действиям Бастера Китона в «Шерлоке-младшем») решениям братьев Маркс, основанным на репликах персонажей, то фильмы Их Трансцендентностей окажутся не менее впечатляющими и в качестве галереи визуальных гэгов. Мы можем припомнить хотя бы банан в эклере в «Лошадиных перьях», телефон-орехокол и сэндвич из пальцев, который можно сравнить с трюком [У. К.] Филдса с сэндвичем. В «Лошадиных перьях» Харпо в ходе футбольного матча (что впоследствии было позаимствовано в «Госпитале МЭШ») засовывает пальцы своего оппонента между кусками хлеба и ест получившийся импровизированный хот-дог. В фильме «Это подарок» Филдс, после того, как жена просит его разделить сэндвич с сыном, аккуратно сворачивает ломтик ветчины так, чтобы вся она оказалась на одной стороне бутерброда, и мальчику достаётся только сухой хлеб. Здесь герой Филдса предстаёт более лицемерным, более социальным и более человечным, чем персонаж Харпо. Вдобавок у него отсутствует представление о смысле или логике, в то время как Харпо, пусть нелогичный и бессмысленный, достигает некоего сверхчувства (или негативной силы). Что‑то есть тут вне сатиры и за пределами комедии – например, когда Харпо, по своему обыкновению, резко прерывает хорошенькую молодую хозяйку. За этим следует панорамный кадр: край кровати с парой женских шлёпанцев, ботинки Харпо, четыре подковы… и объектив быстро скользит по кровати, где лежат молодая красотка, Харпо и конь. Камера наезжает на животное, оно довольно и расслаблено. Лео Маккэри, который до того, как стать одним из королей американской комедии, был режиссёром Лорела и Харди, Чарли Чейза и братьев Маркс, считал эту сцену «абсолютно безумной» и отрицал, что весьма разумно, весь невербальный юмор Граучо, декларируя свою неприязнь к «Утиному супу» (см. Cahiers du Cinéma», № 163). Между картофельным пюре, коим был фильм «Незабываемый роман», и этим «Утиным супом» столько же общего, как между камнем, кинутым в утиный прудик, и тайфуном в Нагасаки.

Однако же «комедия» ранних братьев Маркс действительно была в основном построена на ораторском искусстве; Граучо, будучи специалистом по быстрой декламации, оставлял с открытым ртом зрителя, обделённого достаточно чуткими или же англофильскими ушами, способными отследить эти упражнения в словесной эквилибристике. Что вызывало меньше смеха, чем более поздние фильмы, в которых ливень стихал до душа. […]

Каков бы ни был темп речи, все согласятся, что некоторые диалоги находятся уже за пределами смеха, например:

«Твои глаза, твои глаза, они сияют, словно штаны синего саржевого костюма» («Кокосовые орешки»).

«Эта школа была здесь до того, как ты пришёл, и будет здесь до того, как ты уйдёшь» («Лошадиные перья»).

Или вот такой диалог из «Кокосовых орешков»:

Чико: Сейчас я готов на что угодно за деньги. Я убью кого‑нибудь ради них. Я убью тебя за деньги.

[Харпо выглядит подавленным.]

Чико: Ха-ха-ха.