Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева

и точка» (той самой, маленькой, на окраине). Пальцы бегали по клавишам быстро, ровно, без запинки. Но без души. Текст выходил правильным, продающим, грамотным — и мёртвым.

Яр вернулся с утренней доставки, скинул куртку на вешалку, прошёл на кухню. Я слышала, как он гремит посудой, как включает чайник, как напевает что-то под нос — тихо, будто боялся побеспокоить. Потом запахло жареным луком — он решил приготовить суп.

— Алиса, — позвал из кухни.

— Мм?

— Я взял билеты в кино.

— Зачем?

— Чтобы ты вышла из дома.

— Я выхожу. В магазин. Раз в три дня.

— Это не считается.

— Считается. Я дышу свежим воздухом.

— Свежий воздух в магазине? Там очередь и запах колбасы.

— Ты придираешься.

Он подошёл, встал за моей спиной, положил руки на плечи. Пальцы тёплые, слегка шершавые от работы. Я не отодвинулась, но и не обернулась.

— Пожалуйста, — сказал тихо. — Один раз. Ради меня.

— Хорошо, — ответила, потому что не видела смысла отказываться.

В середине августа мы пошли в кино. Зал был почти пустым — какой-то французский фильм, мелодрама, которую крутили вторым экраном. Пахло попкорном, пылью и дешёвым освежителем воздуха. Яр купил билеты на последний ряд, взял два стакана колы и большую порцию солёного попкорна.

— Ты любишь французское кино, — сказал он, протягивая мне стакан. — Ты говорила. В тот вечер, когда мы смотрели «Амели».

— Я помню.

Мы сели. Фильм начался: женщина в красном платье бежала по набережной, за ней мужчина с гитарой. Красивая картинка, хорошая музыка, плавные движения камеры. Я смотрела на экран, но мысли были пустыми. Умом я понимала — это хорошо. Но внутри — тишина. Как в заброшенном театре, где когда-то играли спектакли, а теперь только пыль и пустые кресла.

Через полчася я заснула. Голова упала на плечо Яру, и я провалилась в тяжёлую пустоту без снов. Ничего не снилось — ни огненных цветов, ни Калинова моста, ни девочки в белом платье. Очнулась, когда зажёгся свет и заиграла громкая музыка.

— Фильм кончился? — спросила, протирая глаза.

— Да, — он посмотрел на меня. — Ты спала. Всю вторую половину.

— Устала.

— Ты всегда устаёшь.

— Это последствия проклятия. Организм тратит энергию на поддержание пустоты.

— Откуда ты знаешь?

— Марфа сказала.

— Марфа — кикимора.

— Но в этом она права.

Мы вышли из кинотеатра. На улице было жарко, пахло бензином, жареными семечками и пылью. Солнце слепило глаза. Я щурилась, но внутри по-прежнему ничего не отзывалось — ни раздражения от жары, ни удовольствия от солнечного света. Просто температура: плюс тридцать, яснo, сухо.

— Понравилось? — спросил он.

— Да.

— Что именно?

— Яр, не надо.

— Не надо что?

— Проверять меня. Я помню, что было в фильме. Женщина бежала по набережной, мужчина играл на гитаре. Потом они поссорились, потом помирились. В конце они поцеловались на фоне Эйфелевой башни. А потом пошёл дождь.

— Ты смотрела?

— Я слышала. Пока не заснула.

Он вздохнул, взял меня за руку. Я не отняла. Его ладонь была горячей, и я фиксировала это как факт: температура тела повышена, возможно, из-за волнения. Но не чувствовала.

В конце августа Яр заказал столик в итальянском ресторане — том самом, где мы были в первую неделю. Красные скатерти, свечи в стеклянных подсвечниках, живая музыка — пианист играл что-то джазовое. Пахло чесноком, базиликом, дорогим вином и ещё чем-то сладким — ванилью, что ли. Я смотрела на свечи и понимала: огонь красивый, плавный, успокаивающий. Но внутри — ни тепла, ни уюта. Как будто смотрю на картинку в журнале.

— Я помню, тебе нравится паста с морепродуктами, — сказал он, открывая меню.

— Да.

— И ты любишь тирамису.

— Любила.

— Любишь.

Официант принёс меню в кожаном переплёте. Я открыла, пролистала, заказала бизнес-ланч. Суп-пюре из тыквы, греческий салат, куриное филе с овощами, компот из сухофруктов.

— Бизнес-ланч? — Яр поднял бровь. — В ресторане?

— Это дешевле.

— Я плачу.

— Не надо тратить деньги. У тебя работа курьером, ты присылаешь мне квитанции за аренду велосипеда.

— У меня есть сбережения, — он улыбнулся. — Марфа научила меня копить.

— Какие сбережения? Ты был демоном пятьсот лет.

— Она дала мне мешок серебряных монет. Сказала, что это моя зарплата за пятьсот лет. За вычетом налогов.

— Марфа — кикимора. Она могла дать тебе фальшивки.

— Она дала настоящие. Я проверил у ювелира.

— Зачем ты пошёл к ювелиру?

— Чтобы убедиться, что смогу тебя прокормить.

— Я не нуждаюсь в пропитании. У меня есть свои деньги.

— Алиса, — он положил меню. — Дай мне хотя бы попытаться.

— Хорошо, — ответила, потому что спорить не хотелось. Спор — это эмоция, а у меня их не было.

Официант принёс бизнес-ланч. Я съела всё — без удовольствия, но аккуратно, не оставляя крошек. Суп был тёплым, салат свежим, курица суховатой. Яр заказал пасту с морепродуктами и тирамису. Ел медленно, иногда поглядывал на меня.

— Ты не хочешь попробовать? — спросил, протягивая вилку с кусочком тирамису.

— Нет.

— Один раз.

— Я не чувствую вкуса.

— Ты чувствуешь. Просто не получаешь удовольствия.

— Это одно и то же. Как смотреть на картину в чёрно-белом цвете.

Он убрал вилку. Мы доели молча. Я смотрела на свечи, на пианиста, который играл что-то грустное, на пары за соседними столиками. Они смеялись, держались за руки, целовались. Я понимала — они счастливы. Но не чувствовала. Как будто смотрела документальный фильм о жизни других людей.

— Пойдём, — сказала.

— Хорошо.

В начале сентября Яр сказал утром: «Я хочу показать тебе кое-что». Он стоял у двери, уже одетый, в джинсах и белой футболке. Волосы собраны в хвост.

— Что?

— Сюрприз. Надень кроссовки.

Он привёл меня в парк аттракционов. Качели, карусели, тир, палатки с сахарной ватой и надувными шариками. Дети бегали, визжали, родители фотографировали на телефоны. Пахло попкорном, карамелью и бензином от генераторов.

Яр взял билеты на колесо обозрения. Две кабинки — красная и синяя — медленно кружились в воздухе.

— Ты боишься высоты, — сказал он. — Но ты говорила, что хочешь посмотреть на город сверху. В ту ночь, когда мы пили вино на кухне.

— Говорила. Когда чувствовала.