Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева

окном? Потом услышала: Яр плакал. Не всхлипывал, не рыдал, а тихо, по-детски, уткнувшись лицом в подушку, чтобы я не слышала. Слёзы текли по его щекам, оставляя мокрые следы на наволочке.

Я встала, прошла в гостиную. Он спал на диване, свернувшись калачиком, поджав колени к груди. Во сне его лицо было таким беззащитным, что внутри... внутри ничего не дрогнуло. Пустота. Но я села рядом на край дивана, протянула руку и начала гладить его по голове. Волосы мягкие, тёплые, пахнут мятой — тем самым шампунем, который он нашёл в моей ванной. Движения были машинальными — я сама не понимала, зачем это делаю.

— Всё хорошо, — прошептала. — Я здесь.

Он затих, перестал плакать, только вздохнул глубоко и прижался щекой к моей ладони. Я стояла ещё несколько минут, потом вернулась в спальню. Кощей смотрел на меня зелеными глазами.

— Не смотри так, — сказала ему. — Я не знаю, зачем это сделала.

Кот моргнул.

Утром Яр проснулся раньше меня. Я вышла на кухню — он уже жарил яичницу, пахло маслом, кофе и свежим хлебом. Он стоял спиной, но когда я вошла, обернулся.

— Доброе утро, — сказал.

— Доброе.

— Ты меня гладила.

— Что? — я села за стол, взяла кружку с кофе.

— Ночью. Я проснулся на секунду. Ты сидела рядом и гладила меня по голове.

— Не помню.

— Ты не помнишь?

— Я спала. Мне приснилось что-то.

— Что?

— Не помню. Обрывки.

— Ты не спала. Ты была в гостиной. Я чувствовал твою руку.

— Я ходила в туалет. Наверное, зашла к тебе случайно.

— Врать не умеешь, — он улыбнулся, перевернул яичницу. — Но ты меня гладила. Это прогресс.

— Никакой прогресс. Просто рефлекс. Как чихнуть.

— Алиса, — он сел напротив, пододвинул тарелку. — Посмотри на своё запястье.

Я посмотрела. Ожог, который был серым, стал золотистым. Не ярким, как раньше, а бледным, едва заметным, как луч солнца сквозь тучи. Но золотым.

— Что это? — спросила, чувствуя, как внутри что-то шевельнулось.

— Ты почувствовала что-то ночью. Может, не осознала. Но почувствовала.

— Я ничего не чувствовала.

— Тогда почему ожог изменил цвет?

— Не знаю. Совпадение.

— Совпадений не бывает. Марфа говорит, ожог — это зеркало души.

— Марфа — кикимора.

— Но в этом она права.

Я сжала губы. На секунду — всего на секунду — внутри что-то шевельнулось. Не тепло, не радость, а что-то другое. Тревога? Беспокойство? Раздражение? Я nie могла определить. Но это было нечто. Я заметила, что Кощей, который последние дни сидел на спинке дивана ближе к Яру, сегодня утром устроился у моих ног. Маленький шаг. Или случайность.

— Ты видишь? — спросил Яр.

— Что?

— Твоё лицо изменилось. Ты о чём-то думаешь. Ты что-то чувствуешь.

— Ничего я не чувствую.

— Ты чувствуешь раздражение. На себя. На то, что я прав.

— Нет.

— Да. Ты злишься. Я вижу по глазам. Они стали зеленее.

— Мои глаза всегда зелёные.

— Но сейчас — ярче.

Я отвернулась. Ожог на запястье блеснул золотом. Я погладила его пальцем — он был тёплым. Не горячим, как раньше, а просто тёплым. Как живой.

Через некоторое время пришла Лена — с коробкой пирожных (заварные, с кремом) и бутылкой шампанского. Волосы у неё были теперь не розовые, а сиреневые — новый цвет, «под настроение». Она влетела в прихожую, скинула босоножки, чмокнула меня в щёку.

— Мы съезжаемся! — объявила, плюхаясь на диван.

— С кем? — спросила, хотя знала.

— С Ваней! Барменом из караоке. Помнишь? Рыжий, веснушчатый, ямочка на подбородке. Мы теперь живём вместе в двушке на окраине.

— Помню.

— Он такой классный! Готовит завтраки, дарит цветы, убирает за собой. И в постели — огонь, — она подмигнула. — Ты бы видела, как он...

— Лена, — остановила её. — Я рада за вас.

— Скажи это так, будто правда.

— Я рада за вас, — повторила ровным голосом.

— Вот это уже лучше. Но всё равно как робот. Как Siri.

Она рассказывала про новую квартиру — светлую, с балконом и видом на парк, про ремонт — они сами клеили обоī, про то, как Ваня учится играть на гитаре и по ночам поёт под окнами соседей. Я слушала, кивала, иногда задавала вопросы. Умом я понимала — она счастлива. И внутри, где-то глубоко, ёкнуло. Слабо, едва заметно. Как маленький камешек, упавший в колодец, который считался сухим.

— Алиса? — Лена посмотрела на меня. — Ты улыбнулась?

— Нет.

— Уголки губ чуть поднялись.

— Тебе показалось.

— Не показалось. Ты завидуешь моему счастью?

— Я не завидую. Я не чувствую.

— Но что-то ты чувствуешь, — она взяла меня за руку, посмотрела на ожог. — Он снова золотой.

— Это не ожог. Это просто рисунок.

— Это твоё сердце, Алиса. Оно начинает оттаивать. Лёд трескается.

Я выдернула руку. Лена вздохнула, но не обиделась.

— Мы с Ваней приглашаем тебя на новоселье. Через две недели. Придёшь?

— Приду.

— С Яром?

— С ним.

— Хорошо, — она чмокнула меня в щёку. — Ты справишься. Я верю.

Она ушла. Я осталась одна. Посмотрела на ожог — золотой, бледный, но золотой. Провела пальцем — тёплый.

— Ты оживаешь? — спросила шёпотом.

Ожог не ответил. Но мне показалось — пульсирует. Один раз, слабо, едва заметно. Я замерла, прислушиваясь к себе. Внутри — тишина. Но тишина была не такой, как раньше. Не мёртвой. А затаившейся. Как перед бурей.

Глава 20. Искра в темноте

Глава 20. Искра в темноте

В начале сентября, в субботу, в два часа дня, Лена позвонила. Я сидела за ноутбуком, писала очередной пост, когда телефон завибрировал. Её голос ворвался в тишину громким, радостным щебетом: «У меня день рождения! Буду отмечать на даче, с шашлыками, музыкой и бассейном. Ты приезжаешь с Яром. Без отмазок!» Я посмотрела на ожог — он был золотистым, но тусклым. Не пульсировал. Ответила: «Хорошо». Мне было всё равно, куда ехать. Всё равно, с кем. Всё равно, зачем.

Яр стоял в дверях, опираясь плечом о косяк. Услышал разговор.

— Поедем? — спросил.

— Да.

— Ты не рада?

— Я ничего не чувствую. Ты знаешь.

Он вздохнул, подошёл,