Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева

Мы сели в кабинку. Колесо медленно поехало вверх. Я смотрела на город — крыши, шпили высоток, река, пробки на Садовом кольце. Красиво. Умом — красиво. Но внутри — тишина. Ветер задувал в открытое окно, трепал волосы, но я не чувствовала ни свежести, ни свободы. Просто движение воздуха.

— Нравится? — спросил Яр.

— Да.

— Ты улыбнулась?

— Нет. Я смотрю на часы.

— Зачем?

— Через пять минут сеанс закончится. Надо успеть на закат.

— Алиса, — он взял меня за плечи, повернул к себе. — Ты здесь. Со мной. Мы на колесе обозрения. Это должно быть романтично. Ты когда-то мечтала об этом.

— Мечтала. Но мечты кончились.

— Мечты не кончаются. Они засыпают.

— И не просыпаются.

Он отпустил меня. Колесо остановилось, мы вышли. Яр купил сахарную вату — розовую, пушистую, намотанную на палочку. Протянул мне.

— Попробуй.

— Зачем?

— Затем, что это вкусно. Ты любила сахарную вату. Рассказывала, как в детстве бегала с ней по парку.

Я взяла, откусила. Сахарная вата таяла на языке, сладкая, воздушная, оставляя липкие следы на пальцах. Я понимала — вкусно. Но не чувствовала. Язык фиксировал сахар, но мозг не выдавал сигнал удовольствия.

— Ну? — спросил он.

— Вкусно.

— Ты даже не улыбнулась.

— Я не улыбаюсь.

— Раньше улыбалась. У тебя была ямочка на левой щеке.

— Раньше я была другой. Живой.

Мы пошли домой. Яр молчал, я — тоже. Только ветер шумел в кронах деревьев. Я заметила, что Кощей, который обычно сидел на подоконнике, перебрался на спинку дивана поближе к Яру. Кот редко менял свои привычки. Может, чувствовал, что я стала холодной, и искал тепло у него.

В продуктовом магазине, когда мы зашли за гречкой, случилась попытка зажечь ревность. Я брала с полки пакет в прозрачной упаковке, Яр стоял у прилавка с мясом. Продавщица — молодая, симпатичная, с длинными наращенными ресницами и ярко-красной помадой — улыбнулась ему.

— Мужчина, вам помочь?

— Да, — он улыбнулся в ответ, наклонился к прилавку. — Посоветуйте, какое мясо лучше для романтического ужина.

— Для ужина при свечах? — она покраснела, поправила волосы.

— Да. Для девушки. Хочу произвести впечатление.

— Телятина. Нежная, сочная. Вот этот кусок, — она указала на мраморный кусок мяса. — Если хотите, я заверну в подарочную бумагу.

— Вы разбираетесь, — он наклонился ещё ближе. — Как вас зовут?

— Лена.

— Красивое имя. У моей девушки подругу зовут Лена.

— О, у вас есть девушка? — она смутилась, но улыбка не сошла с лица.

— Есть, — он посмотрел на меня. — Она стоит вон там, выбирает гречку.

Продавщица перевела взгляд на меня. Я стояла с пакетом гречки в руке, смотрела на них. Внутри — ничего. Ни ревности, ни злости, ни обиды. Как в пустой комнате. Я даже проверила своё состояние: пульс ровный, дыхание спокойное, ладони сухие.

— Алиса, ты не ревнуешь? — крикнул Яр.

— Нет.

— Совсем?

— Она симпатичная, — сказала я, подходя ближе. — Тебе стоит с ней познакомиться поближе. Может, она сможет тебя сделать счастливым. Я — не могу.

Яр замер. Продавщица переводила взгляд с него на меня.

— Она — моя девушка, — сказал Яр. — У неё проблемы с чувствами.

— Ой, — продавщица смутилась, отступила на шаг. — Извините, я не знала.

— Ничего страшного, — ответила я. — У меня нет чувств, поэтому я не обижаюсь. Заверните телятину, пожалуйста. Он заплатит.

Мы вышли из магазина. Яр шёл впереди, быстро, сжав кулаки. Пакет с мясом болтался в его руке. Я — за ним, с пакетом гречки и пачкой печенья.

— Зачем ты это сказала? — спросил он, оборачиваясь.

— Что?

— Что мне стоит с ней познакомиться. Что она может сделать меня счастливым.

— Это правда. Ты заслуживаешь счастья. Ты — хороший человек. Или был демоном. Не важно.

— Моё счастье — ты.

— Я не могу сделать тебя счастливым. Я пустая. Как эта гречка.

— Ты не пустая. Ты просто замороженная. Как телятина в морозилке.

— Какая разница? Телятину можно разморозить. А меня — нет.

Он не ответил. Мы дошли до дома молча. Кощей встретил нас у двери, потёрся об ноги Яра, потом посмотрел на меня и отвернулся.

Однажды Марфа протянула мне кружку с мутным отваром. Пахло полынью, мятой, чем-то сладким — мёдом, что ли, и ещё чем-то горьким, как кора дуба.

— Что это?

— Сбор для пробуждения сердца. Бабкин рецепт. Травы собирала в полнолуние, заваривала на купальской росе.

— Твоя бабка — кикимора.

— И что? Кикиморы тоже умеют лечить. Моя бабка, царство ей небесное, заговорами опухоли выводила.

Я взяла кружку, отхлебнула. Горько, терпко, на языке осталось жжение, как от перца. Внутри разлилось тепло — не то, которое от любви, а искусственное, травяное.

— Ну? — спросила Марфа, глядя поверх очков.

— Ничего.

— Пей дальше. Курс — месяц. Каждое утро натощак.

— А если не поможет?

— Тогда будешь пить два месяца.

Я допила. Поставила кружку на стол. Марфа смотрела на меня с жалостью.

— Ты хоть что-то чувствуешь?

— Нет.

— А он? — она кивнула в сторону гостиной, где Яр возился с котом, пытаясь надеть на него игрушечный бантик.

— Он страдает. Я это вижу.

— Но не чувствуешь.

— Да. Как будто смотрю кино про чужую жизнь.

— Это пройдёт, — она погладила меня по руке, сухими тёплыми пальцами. — Любовь сильнее магии. Ты сама это говорила. Там, на Лысой горе.

— Я ошибалась.

— Не ошиблась. Просто время не пришло. Сердце оттаивает медленно.

Я вышла от Марфы. На лестничной клетке пахло травами и старым деревом. Поднялась к себе, села на диван. Яр смотрел телевизор — какое-то кулинарное шоу, где ведущий жарил стейк.

— Марфа дала травы, — сказала.

— Поможет?

— Не знаю. Она сказала пить месяц.

— Надейся.

— Я не умею надеяться. Я не чувствую.

— Тогда просто пей. Механически.

— Как я всё делаю.

Он посмотрел на меня, хотел что-то сказать, но промолчал. Его глаза были влажными, но я не могла понять — от усталости или от слёз.

Ночью я проснулась от тихого звука. Сначала не поняла — что это? Скрип половиц? Шум за