Муза и алгоритм. Создают ли нейросети настоящее искусство? - Лев Александрович Наумов

невероятного множества весьма далёких друг от друга феноменов. Что такое любовь? За этой вокабулой скрывается широкий спектр чувств – от дружеских, родительских, семейных и любви к представителям противоположного пола до патриотических, любви к хобби, работе, каким-то вещам, питомцам… Любовь может зиждиться на благодарности, восхищении, страсти, жалости, удобстве, страхе, привычке, покровительстве, ответственности, зависимости… Автор этих строк убеждён, что счастливы те, кто никогда не любил дважды одинаково.

Или что такое фильм? Это слово может обозначать блокбастер или арт-хаус, снятый на плёнку или “цифру”, современное 3D-шоу или нечто, запечатлённое с помощью камеры телефона. Фраза: “Давай посмотрим фильм”, – ровным счётом ничего не сообщает о том, какое зрелище ждёт впереди. Так что по поводу глагола “придумать” можно спорить довольно долго. Важно другое: “чужие идеи” берут в первую очередь люди. Это мы так создаём “новое”.

Печальные слова Уильяма Фолкнера о границах человеческой фантазии цитировались ещё в самой первой главе настоящей книги. Мысли о том, что всё уже было когда-то придумано, можно возводить к Платону, жившему двадцать шесть веков назад. А можно и к Соломону, царю Израилеву, коллеге другого Ахава, который правил ещё пятью столетиями раньше. В книге его притч есть известное высказывание: “Что было, то будет, и что творилось, то будет твориться. И нет ничего нового под солнцем”. Но автору этих строк более всего импонирует формулировка братьев Стругацких из романа “Хромая судьба” (1986): “Ничего нельзя придумать. Всё, что ты придумываешь, либо было придумано до тебя, либо происходит на самом деле”. Один из самых влиятельных английских мыслителей Джон Локк также развивал подобный взгляд.

Тем не менее причины здесь не культурные и не философские, а биологические. Многие учёные придерживаются мнения[152], будто мозг сам по себе ничего не генерирует и не порождает, а только комбинирует из доступных ему “материалов”. Этот процесс происходит естественным путём и не рефлексируется. Материалы же множатся с невероятной скоростью, как непосредственно, так и опосредованно. Комбинирование реализуется за счёт взаимодействия нейронов, между которыми возникают новые связи. В результате могут соединиться мысли, образы и воспоминания, прежде не имевшие друг к другу никакого отношения. Описанный процесс происходит преимущественно в височных долях обоих полушарий, хотя нейронные дендриты в левом существенно короче, чем в правом. Как следствие, связи там возникают быстрее, но в правом могут появиться более длинные, а значит, менее ожидаемые соединения. Такова одна из причин, почему правое полушарие считается “творческим”.

Стоит упомянуть, что лобная доля также играет роль в формировании “новых идей”, причём скорее негативную. В течение рабочего дня она потребляет ресурсы, которые могли быть востребованы височными долями справа и слева, занимаясь контролем импульсов, моторикой, речью. Она обеспечивает нашу социальную жизнь, управляет когнитивными навыками, но в каком-то смысле снижает способность придумывать и порождать креативные решения. Однако стоит нам расслабиться, позволить мыслям блуждать – в ду́ше, на прогулке, перед сном, – как лобная доля переходит в пассивный режим, что облегчает проникновение условного “бессознательного” в сознание. Именно потому “открытия” часто посещают нас в одиночестве и при упомянутых обстоятельствах.

Когда под душем к вам приходит “новая”, “неожиданная” и довольно сложная мысль, согласитесь, это похоже на чудо, – но, предельно упрощая ситуацию, у вас в голове нет и не возникает “абсолютно своих” идей. Все они в той или иной степени производные, заимствованные. Что-то поселяется в сознании в детстве. Что-то – в школе, что-то почерпнуто из университета, из общения с родителями или с друзьями. Что-то услышано случайно, что-то пережито, что-то – из книг и фильмов. Любая “новорождённая” мысль – это комбинация, коллаж, букет. Более сложный или менее сложный, но сути дела это не меняет. Описанная мыслительная игра ведётся каждым человеком годами и уже к концу юных лет достигает достаточной изощрённости, чтобы комплексность связей позволила воспринимать паутину как монолит.

“Новыми” нам кажутся те идеи, происхождение которых не удаётся проследить – когда коллаж достаточно сложен и мы не можем даже подступиться к тому, чтобы разобрать его на части. Собственно, “кажутся” – это не совсем подходящее слово. Они и являются новыми, поскольку это и есть то, что называется новизной. Другой новизны не существует.

Сказанное ничего не обесценивает и вовсе не отрицает оригинальность или креативность человеческого мышления, но лишь объясняет механизм не самым, быть может, лицеприятным образом. Однако, поверьте, если формально рассказать, как работает, например, любовь с точки зрения биологии, то отрадного (а уж тем более волшебного) тоже окажется мало.

Креативность, по сути, не просто выражается, но заключается в способности собирать (в ходе бытия), находить (в памяти), комбинировать и перерабатывать разнообразные корпускулы опыта (очень часто – заимствованного, являющегося не чем-то пережитым, а сугубо информацией), чтобы создавать новые сочетания и интерпретации. Многие писатели на удивление единодушно заявляют: если хотите сочинить хороший роман, то нужно прочитать много хороших книг. И суть не в том, чтобы “одолжить” сюжетные ходы и идеи из чужих историй, а в том, чтобы напитаться тем множеством мыслей, которые представляет собой литература как практика.

Эксперименты, связанные с творчеством “чистого сознания”, затруднены невозможностью существования такового. Робкие попытки не привели к открытиям. Однако данная тема получила широкое распространение в искусстве. Хорхе Луис Борхес сформулировал[153] едва ли не важнейшую мысль по этому поводу: “Каждый писатель сам создаёт своих предшественников. Его творчество переворачивает наши представления не только о будущем, но и о прошлом”. Как это верно! Воспринимая что-то значительное здесь и сейчас, мы зачастую “видим” и истоки произведения, о которых сам автор почти наверняка не подозревал. Пусть мы заблуждаемся, но всё равно “видим” инстинктивно, рефлекторно, неизбежно… Однако если мы столь охотно отыскиваем истоки “чужого”, то почему же нам так трудно согласиться, что и сами мы создаём таким же образом?.. Впрочем, даже если связи не видны, они всё равно существуют.

Кому-то подобное положение дел (напрасно) навеет мысли о постмодерне, но куда больше оно напоминает ещё античный гиполепсис, когда каждый следующий мыслитель будто бы “цеплялся” за предыдущего. Этот исторический процесс подобен своего рода пирамиде, стоящей на макушке. Немецкий культуролог и исследователь мемориальных практик Ян Ассман отмечал, что гиполепсис, являвший собой специфическую черту древнегреческой традиции, стал основой всей европейской культуры[154]. Кстати, Ассман обсуждает не только текстовую ипостась упомянутой “дискуссии[155] между прошлым и настоящим”, но и художественную, визуальную.

На самом деле сходство между людьми и нейросетями в “механике созидания” довольно странно отрицать уже хотя бы из тех соображений, что вторые являются (пусть не полнофункциональными, а узкоспециализированными) моделями первых.