Муза и алгоритм. Создают ли нейросети настоящее искусство? - Лев Александрович Наумов

запрещено” (1937) или “Условия человеческого существования” (1933)[163]; и яйцевидная тень, как на “Проницательности” (1936); и змееподобная изогнутость, как на “Упражнениях акробата” (1928), “Перерыве” (1927), “Медитации” (1936) или “Лампе философа” (1936). Кстати сказать, мы можем даже довольно точно датировать того “Магритта”, который у нас получился, – это художник второй половины тридцатых годов прошлого столетия. Иными словами, из соображений логики, ассоциаций и истории, без прямых отсылок, мы смогли получить стиль раннего периода творчества бельгийца: до создания “Империи света”, а главное – до того, как он попал под опосредованное влияние Ренуара, что, согласитесь, довольно логично, поскольку французский импрессионист на поздних этапах затмил Джотто.

Повторим: проведённый эксперимент нельзя назвать “доказательством” – слишком уж он далёк от исчерпывающего и неопровержимого формализма. Тем не менее трудно отрицать, что нейросети дают нам в руки удивительную игру с культурными кодами и стилями, которая, если только представить себе её возможности, вызывает восхищённую оторопь даже безотносительно вопроса, вынесенного в название настоящей книги.

Нейросети и “авторский стиль”. Проблема “автора”

Хоть мы и показали, насколько это возможно, что искусственному интеллекту вполне под силу создать “новый” стиль, именно в подражании он демонстрирует невероятные результаты. Приводить подтверждения нет нужды, поскольку в свободном доступе их без счёта[164]. Тем не менее стоит отметить, что у каждой отдельной модели возникает и собственный художественный почерк. Вспомним пример с иллюстрированием романа Кафки “Замок” (см. илл. 32). Приведённые картины были получены с помощью нейросети Leonardo. Если сгенерировать изображения по точно такому же (достаточно многословному) запросу в Midjourney, то результат будет следующим (см. илл. 59), а если в Blue Willow – то таким (см. илл. 60). Очевидно, что различия более чем существенные. При этом нельзя сказать, что одно исполнение лучше или хуже другого – это вопрос вкуса, но не качества (вашему покорному слуге, например, гораздо больше нравится вариант Leonardo). Отличия именно стилистические, а это значит как минимум, что каждой конкретной нейросети действительно присущ стиль, который базируется, с одной стороны, на разнице в образовании, а с другой – на отличиях в методах и технике. Иными словами, стиль рисующей модели зиждется на том же самом, на чём и стиль художника-человека. Поэтому не стоит удивляться, что и вопрос об авторстве создаваемых нейросетями произведений повторяет очень хорошо знакомую траекторию.

Текущая точка зрения на “проблему автора” соответствует примерно VIII веку истории “старого” искусства. В те времена прекрасное выполняло главным образом задачу обслуживания церкви, и в ходе II Никейского собора иерархов, состоявшегося в 787 году, согласно протоколу, было постановлено: “Рисование картин не есть изобретение художника, но провозглашение законов и традиций Церкви. Древние патриархи дозволили рисовать картины на стенах церквей: это их мысль, их традиция. Художнику принадлежит лишь его искусство, всё остальное принадлежит Отцам Церкви”. То, что здесь (и во всём цитируемом документе) имеется в виду под “искусством”, уместнее было бы называть искусностью, навыком (который, напомним, тоже входит в некоторые определения) или способностью. “Остальное” же, заметим, принадлежит даже не Богу…

Приведённые слова проявляют довольно существенное обстоятельство, о котором мало кто задумывается: мы постфактум привносим в Средневековье такие понятия, как “вдохновение”, “самовыражение” или “художественный образ”, которые в то время не существовали, а потому вряд ли даже применимы. Безусловно, другая конфигурация дискурса не мешала возникновению шедевров, но это как минимум заставляет задуматься над корректностью тех определений искусства, которые эксплуатируют термин “художественный образ”.

Точно назвать тот момент истории, когда упомянутые понятия стали неотъемлемой частью парадигмы, довольно сложно. Этот вопрос вполне может послужить темой отдельного разговора. По мнению автора этих строк, существенную роль здесь сыграло появление фигуры Иеронима Босха – это значит, что “вдохновение” и “самовыражение” вкрадчиво вошли в обиход человечества не более шести столетий назад. А может, и того меньше…

Безусловно, чтобы рассуждения о самовыражении и вдохновении внезапно стали уместными, в первую очередь должно было измениться отношение к роли самого художника в процессе создания произведения. Тут следует отметить Тициана, поскольку принято полагать, что именно он “первым” стал подписывать собственные картины, стремясь поднять статус коллег. Да, для него самого это было не столь актуально, как для других живописцев. Ещё одна легенда, связанная с Тицианом, гласит: как-то мастер писал портрет императора Священной Римской империи Карла V и случайно уронил кисть. Император сам поднял её с пола и подал художнику со словами: “Услужить Тициану – это большая честь даже для меня”. Вдобавок Карл заявлял: “Я могу создать нового герцога, но где я возьму второго Тициана?” Потому было более чем заметно, когда однажды, на полотне “Вакх и Ариадна” (1520–1523), художник начертал “Ticianus F.”, то есть “Ticianus Fecit” – “Тициан написал”. Интересно, что, дабы не испортить композицию картины, он нанёс свой автограф на золотой сосуд.

Слово “первый” взято выше в кавычки не случайно. Отдельные мастера подписывали полотна и прежде. Похожим образом собственное имя “прятал на виду”, например, ван Эйк, живший чуть раньше. Однако статус Тициана сделал прецедент слишком широко известным.

В наши дни даже трудно осознать, до какой степени это было существенным. Скажем, греки клеймили амфоры именами не художников, создававших неповторимые орнаменты и миниатюры, а гончаров, выполнявших, по сути, техническую работу. Это не только порождало превратную иерархию, но и создавало абсолютный хаос. Вдумайтесь: о каком искусствоведении можно говорить, если один гончар сотрудничал со многими художниками, а один художник – со многими гончарами? Даже если некая эстетическая система существовала, её просто невозможно проследить.

Тициан же заложил основы едва ли не культа автора. Когда он закончил своё “Благовещение” (1565), то, как водится, начертал на полотне “Тициан написал”. Однако заказчик оказался противным и возмущённо заявил, что картина требует доработки: дескать, её нужно “завершить”. Гордый мастер не сделал более ни одного мазка, но лишь добавил единственное слово. Поэтому на “Благовещении” стоит уникальный автограф: “Тициан написал написал”.

Впрочем, сказанное имеет отношение к этике, справедливости, но не к закону. Если же рассуждать об авторстве с юридической точки зрения, то придётся вновь вспомнить Уильяма Хогарта, который когда-то был более чем популярным живописцем. Это значит, что на его работы имелся спрос и, как следствие, возникла идея их тиражирования. Технически для этого привлекались гравёры.

На протяжении всей истории человечества одним из наиболее неоспоримых критериев популярности было и остаётся пиратство. Хогарт лично контролировал процесс производства эстампов, потому с первого взгляда определял несанкционированные отпечатки, и масштабы поражали даже его. Будучи человеком влиятельным, он смог добиться того, что на проблему обратил внимание британский парламент