Муза и алгоритм. Создают ли нейросети настоящее искусство? - Лев Александрович Наумов

в культурном ландшафте, то становится ясно, почему люди порой воспринимают искусственный интеллект в штыки – здесь есть от чего насторожиться. Однако стоит признать, что истинность того или иного утверждения мало зависит от нашего отношения к нему.

Если, с одной стороны, по Хайдеггеру, тезис немецкого философа маркирует полнейший упадок метафизики (ведь Бог есть “цель жизни, что возвышается над самой же земной жизнью”, “определяющая её сверху и в известном смысле извне”), а с другой стороны, для многих людей творчество также связано с целью и осмысленностью бытия, то появление вполне реального воплощения идеи Барта в виде созидающего искусственного интеллекта оказывается ударом в самое солнечное сплетение сокровенного. Человечеству придётся держать этот удар или упасть от него (хотя мы уверены, что до этого не дойдёт).

Возвращаясь к проблеме авторства, заметим, что большинство ораторов, поднимающих её в контексте нейросетей, размышляют вовсе не о метафизике. Они движимы примерно теми же вопросами, которые занимали Хогарта, тогда как нас совершенно не интересует, чей копирайт ставить на полотно, созданное искусственным интеллектом по запросу человека. Ваш покорный слуга убеждён, что после более или менее длительной и проблематичной дискуссии этот спор будет решён в пользу последнего. Справедливость такого вердикта мы сейчас не обсуждаем – нас интересует, есть ли у нейрокартины автор в принципе.

И вновь подобные проблемы возникали в истории искусства прежде, причём неоднократно. Особенно уместным здесь кажется вспомнить про выдающегося венгерского художника по имени Ласло Мохой-Надь, который в двадцатые годы XX века создал серию “телефонных картин”. Он позвонил на фабрику вывесок и подробно описал, какие произведения требуется изготовить. Привезли их сразу на вернисаж, не показывая ему. Таким образом, к “своим” творениям он даже не прикасался и увидел впервые уже выставленными… под его именем. Возможно, таков был один из первых случаев создания картин по промпту. Почти сорок лет спустя подход Мохой-Надя получил невероятное развитие в среде минималистов и концептуалистов.

Уже не вызывает сомнений, что если мастеровито сгенерированные нейрокартины смешать с теми, что созданы людьми, то отличить одни от других вряд ли удастся. Но если у последних (человеческих) имеется автор, то может ли его не быть у первых? Положим, существует масса примеров прекрасных (антропогенных) произведений, создатель которых неизвестен достоверно. Однако это вовсе не значит, что такового нет, – просто у этого человека, скажем, не было тициановских интенций. Причин, почему имя творца нельзя назвать, может быть масса, но ведь само его произведение в смысле техники и культуры создано примерно так же, как работы современников. Всё-таки крайне интересно, не оказываемся ли мы в ситуации, где автор (с маленькой буквы) отсутствует принципиально, как Автор у Барта? Немудрено долго спорить, обладает ли нейросеть индивидуальностью, но она, безусловно, способна её моделировать.

Часть III. Нейросети не только рисуют

Взыскательный нейрокритик или сбывшаяся мечта искусствоведа

Побочным эффектом эволюции рисующих нейросетей стало то, что они оказались способны играть ещё одну существенную роль в художественном мире, а именно – роль эксперта. Критика всегда была и остаётся проблемной областью. Ганс Зедльмайр в своей книге “Искусство и истина” отметил множество трудностей искусствознания и предложил ряд довольно неоднозначных подходов к их преодолению. Тем не менее сами проблемы он локализовал довольно чётко: отсутствуют строгие критерии и детерминированные методы исследования, что не мешает прирастать многоголосой орде теоретиков. Представителей этой профессии (уж поверьте автору на слово) неизменно обвиняют в субъективности, тенденциозности, дефиците знаний… А ведь действительно, объективные стандарты и критерии тут вряд существуют, да и ни один конкретный человек, считающийся искусствоведом, “всего” знать не может… Но вот нейросеть, пожалуй, могла бы подойти к этому значительно ближе. Вдобавок модель разбирает полотно без эмоций, применяя хоть и стохастические, но формальные методы. Кроме того, если говорить о команде “/describe” в Midjourney, то, как и в случае генерации изображений, она предлагает выдачи из четырёх вариантов, в пересечении которых можно отыскать нечто, претендующее на звание существенно более бесспорной истины, чем измышления выпускника академии, которому так и не удалось стать живописцем. Мы не пытаемся сквернословить, но лишь оцениваем ситуацию.

Скажем, при анализе обсуждавшейся картины Джеймса Уистлера “Ноктюрн в чёрном и золотом. Падающая ракета” нейросеть пришла к выводу, что стиль художника представляет собой сочетание выразительных средств японского мастера Суэхиро Маруо, норвежца Педера Балке и американца Джорджа Иннесса. Положим, ничто из этого не говорит о преемственности, поскольку из троих названных Уистлер теоретически мог знать только своего современника и земляка Иннесса, но документальных подтверждений даже этому нет.

Маруо – художник наших дней, мастер манги и, как принято думать, хоррора, но вашему покорному слуге не кажется, будто его живопись внушает ужас. Тем не менее японец совершил некий шаг по направлению к безобразному. Балке – автор XIX века, писавший романтические, полные драматизма выспренние пейзажи. Иннесс тоже жил в это время и рисовал ландшафты, но был представителем тонализма – направления, характеризующегося изображением видов природы с неким доминирующим оттенком. На полотнах тоналистов туман, дымка, дождь или даже воздух предстают чёрными, серыми, коричневыми или тёмно-синими. Вторым крупнейшим тоналистом был… Уистлер, но о непосредственном влиянии речь здесь вряд ли может идти – очень уж они разные. Иннесс оставался чрезвычайно традиционным пейзажистом, чей взгляд был направлен в прошлое, отрыв от академизма казался ему немыслимым. Уистлер же по природе по своей – новатор, невольно закладывавший фундамент для импрессионизма, символизма и множества композитных течений. Иными словами, он смотрел в противоположную относительно Иннесса сторону.

Ещё раз: абсолютно исключено и попросту невозможно, чтобы в сознании Уистлера действительно родилась композиция стилей трёх названных живописцев, но… постфактум, размышляя о природе “Ноктюрна” сейчас, кажется, что это филигранное попадание и даже “понимание” того, как эстетически “собрана” обсуждаемая работа.

Сама искусствоведческая идея подобной декомпозиции не может не вызывать восхищения. С другой стороны, нейросеть, не зная авторства предлагаемой ей к анализу картины, могла бы сама догадаться, что речь идёт об Уистлере, однако напомним – обсуждаемый ноктюрн стоит в его творчестве особняком. Это тоже теперь подтверждено едва ли формально – стоило нам предложить Midjourney несколько более традиционных ночных видов, принадлежащих кисти мастера, как она определяла Уистлера безошибочно!

Прозорливость нейрокритика (позвольте нам такую формулировку, хотя понятно, что прямое назначение команды “/describe” далеко от искусствоведческого анализа) порой обескураживает ничуть не меньше, чем способности нейрохудожника. Например, автор этих строк сомневался, “разглядит” ли модель спящую барышню на картине Эжена Каррьера “Сон” (1897). Было произведено сорок (десять запросов по