Муза и алгоритм. Создают ли нейросети настоящее искусство? - Лев Александрович Наумов

и после нескольких десятилетий полумер в 1735 году был принят закон, известный как “Акт Хогарта”, являвшийся, по сути, официальным аннулированием процитированного выше вердикта иерархов церкви, вынесенного тысячелетием ранее. Акт утверждал, что произведение искусства – о чудо! – оказывается, всё-таки принадлежит его авторам, то есть тем людям, чьи воля, знания и мастерство привели к его возникновению. Однако занятно, что упомянутый закон на тот момент распространялся исключительно на гравюры. Потребовалось ещё немало лет, чтобы под него стали подпадать живописцы, зодчие и другие творцы. Поразительная ирония судьбы: картины в этом смысле “догоняли” эстампы.

Итак, рассмотрим триумвират компонентов создания: воля, знания и мастерство. На момент фиксации протоколов II Никейского собора источником воли были в первую очередь “Отцы Церкви”. Источником знаний они тоже считали себя. Генезис мастерства оставался дискуссионным, но скорее относился к категории божьего дара, предоставляемого автору сообразно замыслу. После выхода акта Хогарта все три “части” были возвращены человеку, но теперь, с появлением нейросетей, ему остаётся лишь воля, поскольку знания и мастерство возлагаются на модель. Так ли это мало? А главное, кто же тогда создатель нейромодернистской картины?

Здесь уместно вновь вспомнить культовое эссе Ролана Барта “Смерть автора”, в котором он (как и многие другие мыслители, упоминаемые на страницах настоящей книги) будто бы обращается к той же самой проблеме, но на предыдущем историческом витке. Апеллируя к литературе, Барт рассуждает так: если речь идёт о словах некоего персонажа романа, мы принципиально не можем знать, кто это в действительности говорит – сам герой (обладает ли он личностью?), автор в статусе создателя (его личность вне произведения) или автор в статусе того или иного лица, которое присутствует в романе? Этой троицей множество вариантов, впрочем, не исчерпывается. Далее Барт пишет: “Наконец, уже за рамками литературы как таковой (впрочем, ныне подобные разграничения уже изживают себя) ценнейшее орудие для анализа и разрушения фигуры Автора дала современная лингвистика, показавшая, что высказывание как таковое – пустой процесс и превосходно совершается само собой, так что нет нужды наполнять его личностным содержанием говорящих”. Добавим безотносительно Барта, что многие писатели повторяют, будто “через них” вещает “стихия языка”, “сам язык”, “пространство культуры” – возможны разные варианты. Излишне романтичные литераторы заявляют, что “кто-то водит их рукой”. Приверженцы восточной философии – что “вселенная пишет ими”. Более спокойные просто констатируют: текст словно создаётся сам. Бертольд Брехт говорил об “отчуждении” произведения. Прямо или косвенно солидаризируясь со сказанным, Барт советовал сочинителям писать “с определённой безличностью”.

В результате фигуру Автора (можно было видеть, что французский мыслитель выделял это понятие заглавной буквой) как демиурга, богоподобного создателя Барт предлагает заменить на “писца” или “скриптора”. “Для тех, кто верит в Автора, он всегда мыслится в прошлом по отношению к его книге; книга и автор сами собой располагаются на общей оси, ориентированной между «до» и «после»; считается, что Автор вынашивает книгу, то есть предшествует ей, мыслит, страдает, живёт для неё – он так же предшествует своему произведению, как отец сыну. Что же касается современного скриптора, то он рождается одновременно с текстом, у него нет никакого бытия «до» и «вне» письма, он отнюдь не тот субъект, по отношению к которому его книга была бы предикатом; остаётся только одно время – время речевого акта, и всякий текст вечно пишется здесь и сейчас”. Взгляд на чтение как трёхстороннее партнёрство – автор – текст – читатель – Барт отвергает, заменяя двухсторонним, поскольку дуплет “автор – текст” для него – монолит. Вряд ли нужно пояснять, какое отношение это имеет к живописи нейросетей. Более того, согласно французскому мыслителю, ни одно из произведений не является оригинальным, представляя собой лишь “ткань цитат”.

Нельзя не отметить, что в “Смерти автора” Барт вообще не упоминает категорию воли, то ли умышленно избавляясь от неё как таковой, то ли подменяя понятием “предшествование”. Однако важно учесть: то, о чём пишет философ, – существенно более поздний этап предыдущего витка истории искусства. В данный момент мы находимся на новом витке, но, очевидно, на начальной его стадии. Вероятно, вопрос исключения воли из дискуссии встанет перед нами тогда, когда нейротворчество достигнет другого уровня интеллектуальной автономности.

Впрочем, опять есть повод заглянуть глубже в прошлое: плодом ещё более ранних размышлений о категории демиурга стало заявление Фридриха Ницше о том, что “Бог мёртв”. Суждения Барта трудно не рассматривать в качестве следствия умозаключений немецкого философа, пусть даже их связь отчасти надуманна. Однако куда важнее то, насколько актуальным для Барта оказывается комментарий[165] Мартина Хайдеггера к упомянутому высказыванию Ницше: “«Бог» в словах «Бог мёртв», если продумывать его по его сущности, замещает сверхчувственный мир идеалов, заключающих в себе цель жизни, что возвышается над самой же земной жизнью, и тем самым определяющих её сверху и в известном смысле извне. Когда же начинает исчезать незамутнённая, определяемая церковью вера в Бога, а в особенности ограничивается и оттесняется на задний план вероучение, богословие в его роли задающего меру объяснения сущего в целом, то в результате этого отнюдь не разрушается ещё основополагающий строй, согласно которому земная, чувственная жизнь управляется целеполаганием, заходящим в сферу сверхчувственного… Коль скоро Бог как сверхчувственная основа, как цель всего действительного мёртв, а сверхчувственный мир идей утратил свою обязательность и прежде всего лишился силы будить и созидать, не остаётся вовсе ничего, чего бы держался, на что мог бы опереться и чем мог бы направляться человек… Слова «Бог мёртв» заключают в себе утверждение: «Ничто ширится во все концы». «Ничто» означает здесь отсутствие сверхчувственного, обязательного мира. Нигилизм, «неприютнейший из гостей», – он у дверей”.

Не желая оскорбить чувства религиозных читателей, предельно вульгарно прокомментируем сказанное. То, что декларировал Ницше, вовсе не значит, будто “умер” некий библейский бог, после чего появилось вакантное, некогда занимавшееся им место. Это было бы полбеды. Проблема в том, что самого места больше нет. Никто и ничто более не может играть подобную роль. А теперь попробуйте перечитать приведённые выше слова, меняя упоминания Бога на автора и делая соответствующие смысловые подстановки.

Лапидарная фраза Ницше – важный аргумент в разговоре о кризисе религиозных представлений и тех метаморфозах духовного, которые переживало общество в конце XIX столетия. Иными словами, это фундамент модернистской культурной ситуации, равно как и всего того, что стало её следствием. Очевидно, сейчас эту траекторию можно продлить до нейромодерна. Тем не менее слова немецкого философа до сих пор вызывают недоверие, отторжение и оторопь. Потому если тезис Барта имеет отношение как к высказыванию Ницше, так и к позиционированию нейросетей