Муза и алгоритм. Создают ли нейросети настоящее искусство? - Лев Александрович Наумов

которому можно обращаться и в силу искреннего желания, и вынужденно, в случае отсутствия советчика-собеседника. Ситуация крайне интересная: наши предки будто бы веками готовились к одиночеству современного человека, которому доступен интернет… и ChatGPT.

Нейросети довольно разумно рассматривать в качестве накопителей, хранилищ или инструментов для применения обобщённого опыта, мощность которого существенно превосходит ресурсы отдельного индивида. Ключевой труд Джона Локка, который мыслитель создавал около двадцати лет, называется “Опыт о человеческом разумении” (1689). В своё время Локк изрядно потряс современников тем, что настаивал: когда люди рождаются на свет, они вовсе не несут в себе некую божественную идею. Появившийся индивид – tabula rasa, “чистая доска”. И всё, что в нём возникает и проявляется со временем, – не от бога, а от его личного чувственного опыта.

На самом деле труд Локка стал началом того процесса, который заметно изменил художественный мир. По большому счёту, приведённая мысль означала, что фокус внимания искусства с религии и мифологии пора бы сместить в сферу субъективного. Нейросеть обладает огромным багажом некого опыта, она далеко не “чистая доска”. Однако опыт этот, в общем, не чувственный, но обширный и, пожалуй, даже претендующий на объективность. При этом модель привлекает его, не основываясь на соображениях вкуса и эмоций, а следуя генератору случайных чисел. Многих скептиков именно данное обстоятельство заставляет усомниться в художественности создаваемых произведений. Эти люди наверняка не помнят строки из стихотворения Бориса Пастернака “Февраль. Достать чернил и плакать…” (1912): “И чем случайней, тем вернее / Слагаются стихи навзрыд”. А если вдруг они не верят поэтам (положим, для этого нетрудно найти основания), то приведём суждения Франсуазы Саган: соль литературы состоит именно в том, что писатель не знает, что хочет сообщить читателю. Да и Марк Ротко, выступая перед студентами, неоднократно делился формулой своего искусства, в которой, кроме “озабоченности смертью”, страсти, конфликта, желания, самоиронии, а также надежды, художник отводил важное место случайности.

В нейромодернистской ситуации субъективность вступает в игру, когда человек – “новый художник”, инициатор запроса, а также инстанция вкуса и эмоций – производит отбор из сгенерированных изображений. Безусловно, при этом он испытывает вовсе не то же самое, что переживал бы по отношению к полотну, написанному собственными руками, работа над которым велась бы несколько недель, месяцев или лет. Опять же, скептики здесь начнут возмущаться, вторя Сьюзен Зонтаг: дескать, это приведёт к атрофии творчества, к “лености музы”… Однако вновь аналогия: в Древней Греции в воздухе витало негодование по поводу того, что письменность повлечёт за собой деградацию людей. Им же больше не придётся мыслить – они смогут прочитать чужое мнение! Возмутительно, правда? Но только представьте себе античное общество, в котором образованным людям приходилось полностью полагаться на память и тонус мышления. Сократ заявлял, что текстовые источники создают “ложное представление о мудрости” человека. В сущности, понятно, что, скажем, начитанность не имеет к мудрости отношения, но… в те времена, когда история письменной культуры только начиналась, было странно говорить о начитанности… Равно как и о безусловном гиполепсисе. Однако теперь вернёмся в наши дни: думаете, нейросети приведут к атрофии таланта? На самом деле они вообще не влияют на талант.

Взгляните на картину (см. илл. 56). Так ли важно, написал её Рене Магритт или нет? Эстетика и проблематика бельгийского сюрреалиста чувствуются здесь в каждом мазке… если можно говорить так о работе, сгенерированной нейросетью. Или имеет ли значение, какое именно из этих произведений создал представитель нашего биологического вида (см. илл. 57)? Да и есть ли в их числе подлинная картина Магритта “Сын человеческий”? Есть. Она стала иконической и украшает мириады книжных обложек, а сам образ абсолютно узнаваем, но… что изменилось бы в истории искусства, если бы бельгиец написал не одну, а другую работу из этого набора? На самом деле – ничего.

Занятно, но едва ли не наиболее показательная, самая “человеческая” деталь, позволяющая отличить полотно, созданное Магриттом, от остальных, – это расстёгнутая третья пуговица на пиджаке. Обращали ли вы на неё внимание прежде, когда рассматривали данный шедевр в оригинале или в репродукции?

Сказанное подводит нас к следующему вопросу: легко рассуждать о взаимозаменяемости, когда есть что заменять – когда в истории был бельгийский мастер, оставивший множество своих произведений, а также (что имеет особое значение для нас) массу слов, поясняющих его энигматичные работы и творческие принципы. Однако создала ли бы нейросеть нечто подобное, если бы Магритта не существовало? Если бы научиться на его картинах не представлялось бы возможным? Иными словами, нас интересует всё то же: под силу ли искусственному интеллекту сделать что-то “реально новое”? И ответ – “да” (при условии всех оговорок о новизне, которые мы привели выше).

То, что мы покажем далее, трудно назвать “доказательством” в строгом смысле слова, но это, безусловно, можно счесть обоснованием постулированного утвердительного ответа. Давайте попробуем создать эстетику Магритта из того, что легло в основу творчества самого бельгийца, но не используя в промптах его имя как образец стиля.

Рассуждать о своих предшественниках художник любил и, как водится у больших мастеров, никогда не говорил по этому поводу всей правды, вольно или невольно создавая завесу тайны вокруг собственной творческой “родословной”. Действительно, немудрено упомянуть в таком качестве Иеронима Босха, с которым его роднит куда меньше, чем может показаться неискушённому зрителю. Однако для бельгийца сделать снисходительный реверанс в сторону голландца (да ещё и “соседа”, уроженца Северного Брабанта) было особенно приятно. Назвать соотечественника Джеймса Энсора[161] Магритта подталкивал уже патриотизм. Абсолютно искренним он выглядит, пожалуй, разве что в словах: “Мои предшественники влияли на меня, но они никогда не влияли на мои идеи. Которые, впрочем, и являются моими произведениями”.

В качестве источников идей он нехотя называл Андре Бретона и Зигмунда Фрейда. Глядя на картину “Пустая подпись” (1965), невозможно не подумать о его одногодке и более дальнем (по сравнению с Босхом) “соседе”, голландце Маурице Эшере. Но на самом деле художественные истоки каждого мастера стоит искать не в его поколении и даже не в поколении его отца, а существенно раньше. На уровне визуального мышления Магритт – это продолжавшаяся веками эволюция того, что некогда делал Джотто.

Сам бельгиец лишь однажды упомянул своего итальянского прародителя: “Мне очень нравится Джотто. Он нашёл в искусстве такие невероятные возможности, которых прежде почему-то никто не находил”. Удивительно, но через века так будут говорить о нём самом. Простой, несколько наивный визуальный язык и плоская композиция создают у обоих художников контрапункт с энигматичностью и размахом произведений. Размахом вовсе не пространственным, но идейным или