Муза и алгоритм. Создают ли нейросети настоящее искусство? - Лев Александрович Наумов

спортивных шахмат больше не будет. Как всегда в подобных случаях, слухи о смерти оказались сильно преувеличенными. Нельзя отрицать, что появление упомянутых программ[150] существенно изменило шахматы, но интерес к ним только прирастает, а статус игры становится лишь выше. Скорее всего, в ближайшем будущем они наконец будут признаны олимпийским видом спорта, хотя, казалось бы, если благодаря высоким технологиям увеличивается шанс на бесчестное состязание, это должно стать едва ли не исключено. Однако нет – просто теперь шахматы существуют в условиях, когда игрокам доступны базы данных со всеми значимыми партиями прошлых веков. Это меняет модус подготовки, порог входа в профессиональную сферу, стиль игры, до некоторой степени – даже теорию, но самим шахматам не угрожает никак, а то и способствует.

Похожая, но в то же время принципиально иная история связана с игрой го. Число комбинаций в ней превосходит количество атомов во Вселенной, и до поры все модели, которые сражались в неё традиционным образом, оказывались бессильны перед игроками-людьми, применявшими, помимо прочего, интуицию. Кстати, современные научные исследования в области нейрофизиологии и когнитивных наук используют именно го для изучения интуитивных процессов в мозге[151]. Однако в 2016 году один из ведущих мировых мастеров игры Ли Седоль в пух и прах проиграл матч программе AlphaGo, поскольку та научилась моделировать в том числе и интуицию. Нужно сказать, что именно после этого исторического матча на смену понятию “искусственное обучение” пришёл термин “искусственный интеллект”.

Вот что ещё довольно примечательно: было сломано немало копий, чтобы как-то “обезопасить” шахматы, предельно нивелировав возможности компьютерных программ. Пожалуй, наиболее удачная идея на этом поприще принадлежит легендарному Бобби Фишеру, который придумал шахматы-960, более известные как “фишеровские шахматы”. Он предложил, чтобы начальная расстановка фигур определялась случайным образом – тогда просчитать и выучить варианты дебютов становится уже невозможно. Соревнования по этому виду игры проводятся, но большинство шахматистов всё-таки относится к нему скептически, мотивируя это соображениями… эстетики. Оказывается, из позиций, возникающих при “противоестественной”, не проверенной веками начальной расстановки, исчезает… красота. Это является значительно более серьёзной преградой для людей, нежели наличие программ как аналитических инструментов. И вот теперь компьютер вошёл в сферу искусства…

Мы уже упоминали, что, по Лотману, произведение стремится зафиксироваться, то есть остаться в истории. Но есть у него, по мнению Юрия Михайловича, и ещё одно устремление – перестать быть искусством. Стать пошлостью, его подобием, китчем. Вокруг искусства всегда кипит имитация искусства. Она становится чрезвычайно питательной средой для подлинно прекрасного, которое порой вполне может затеряться в гумусе. Однако вот вопрос: можно ли имитировать имитацию? Может ли имитация быть фальшивой или же она всегда – безусловный собственный подлинник, потому что подделка подделки не становится подлогом дважды?

Как уже отмечалось, разговор вовсе не идёт о том, будто всё порождаемое нейросетями относится к искусству. Нас интересует принципиальная возможность создания безусловных произведений посредством моделей. Что-то (большинство сгенерированных изображений) останется тем самым гумусом. Однако здесь вновь нельзя не вспомнить слова Марселя Дюшана: “Искусство – это выход в области, над которыми не властно время и пространство”. Если трактовать их без поэтической возвышенности, то они будто бы тоже имеют отношение к нейропроизведениям, которые не могут быть локализованы и “масштабированы”, “исчислены” или “обмерены” историей создания.

Кажущаяся же (а на самом деле мнимая) простота творчества с помощью искусственного интеллекта напоминает ситуацию, сложившуюся в конце XIX века и вылившуюся, помимо прочего, в модернистский виток развития культуры. Тогда последовательное усложнение картины мира привело, с одной стороны, к трагическим противоречиям, а с другой – к обескураживающим прозрениям: определённые аспекты бытия, сбивавшие прежде с толку, были разъяснены философами-редукционистами, упростившими не только восприятие, но и понимание. Маркс, Ницше и Фрейд создали тот базис, в котором мы (многие – даже не отдавая себе отчёта и не задумываясь) существуем до сих пор. Особенно от них “досталось” сфере духовного. Кризис традиционных религиозных представлений привёл к тому, что Маркс обожествлял класс, Ницше обожествлял личность, а Фрейд… Он, в отличие от двух предыдущих мыслителей, был не атеистом, а антитеистом, считавшим, что обожествление – это невроз.

Кстати, все трое достаточно высоко ценили искусство (наиболее умеренное отношение к нему было у Фрейда), что маркирует полное разделение духовных сфер художественной и религиозной природы.

В более протяжённой исторической перспективе данный процесс носит колебательный характер: поступательное нарастание сложности достигает определённого предела, и тогда на повестку дня выходят теории упростителей, после чего нарастание возобновляется. Художественный дискурс XXI века переживал безусловную пересыщенность и полнился противоречиями, потому на возникновение нейросетей можно взглянуть и как на одно из редукционистских явлений.

Могут ли нейросети создавать “новое”?

Одной из наиболее распространённых мишеней для скептиков является вопрос о “новизне”: дескать, искусственный интеллект не способен “придумать” ничего уникального, он лишь “подражает”, “копирует”, “цитирует”, “имитирует”, “комбинирует”. Скажем сразу, что о цитировании речи идти не может в принципе, поскольку, например, у трансформерных текстовых моделей (за исключением специализированных) нет такого механизма. Приведение цитат требует педантичности, которая малосовместима со стохастической природой нейросетей – точная копия слов оригинала не наберёт надёжной статистики, чтобы стать достаточно заметным вариантом.

Однако, безусловно, культурные отсылки возможны. В качестве примера отправим модели запрос “сон маленького Ахава”, который породит в меру сюрреалистические картины с изображением кита, а чаще всего – именно белого кита. Иными словами, Midjourney обладает достаточной статистикой для того, чтобы по одному лишь имени, даже без указания должности и невзирая на несколько путающий карты эпитет “маленький”, увидеть в запросе главного героя романа Германа Мелвилла “Моби Дик” (1851), а не, скажем, седьмого царя Израилева. Модель изобразит то самое морское чудище, которое капитан Ахав преследовал всю свою жизнь. Нейросеть будто предлагает смысл: погоня началась ещё в детстве, – а ведь в книге этого нет! Автору этих строк наиболее удачной кажется следующая картина (см. илл. 55). На ней кровать юного сновидца напоминает корабль и… пустует, что тоже добавляет символизма: “Моби Дик” – история одержимости, а не воли, потому человек вроде бы и не нужен. Кит слеп, словно сама судьба, а в борющихся со стихией игрушках можно разглядеть то ли макет, то ли предвестье будущей катастрофы.

На самом деле разговор о новизне проще начать не с рисующих, а с пишущих нейросетей. Итак, нередко приходится слышать мнение, будто ChatGPT ничего не “придумывает”, а лишь берёт “чужие идеи”. Действительно, “придумывать” в данном случае – не совсем подходящий глагол, хотя… Мы нередко используем одно и то же слово для обозначения