Римская история и Плутарх - Алексей Борисович Егоров

Эта анархичная свобода имеет своей оборотной стороной покорность тирании. Ее меньше у племен, близких к римским территориям (хатты, маркоманны, квады) и больше у отдаленных племен (лугии, готоны, свионы и др.) (Tac. Germ., 42; 44–45). Низкий уровень жизни, анархия, постоянная война, тирания — таков образ варварского мира, и Тацит осознает, что победа варваров принесет с собой жуткие последствия, гораздо худшие, чем ужасы правления Нерона, Тиберия, Калигулы и Домициана.

В последние десятилетия жизни Тацит пишет итоговые произведения, «Историю» и «Анналы». В более ранней «Истории» он описывает историю гражданской войны 68–69 гг. н. э. и правление Флавиев до гибели Домициана (69–96 гг. н. э.), а затем, очевидно осознав, что понять это время без понимания предыдущей эпохи Юлиев-Клавдиев (14–68 гг. н. э.) невозможно, он пишет «Анналы».

Мы располагаем лишь частью этих трудов, от «Истории» сохранились книги 1–5 и часть книги 6 (события 69–70 гг.), а от «Анналов» — книги 1–6 (принципат Тиберия) и книги 11–16 (конец принципата Клавдия и правление Нерона — 4766 гг.). В «Анналах» утрачены книги 7–10 (правление Калигулы и часть принципата Клавдия), книга 5 (заговор Сеяна и террор 31 г.) и, возможно, последние годы правления Нерона (так и неясно, дописал ли Тацит свой труд до 68 г. и если дописал, то почему этот конец не сохранился).

В этих произведениях Тацита развиваются все идеи, намеченные в его «малых» произведениях: проблемы «мира» и «свободы», варварства и цивилизации, личности и общества. Все это дано на широчайшем историческом фоне: события в Риме, жизнь провинций, большие и малые войны и, наконец, мастерски описанная гражданская война 69 г.

Разные оценки труда Тацита детально разобраны в исследованиях Г. С. Кнабе: Тацит оказывается и «наставником государей», и яростным противником императорской тирании, и историком-моралистом, стоящим над партийной борьбой, и защитником республиканских свобод. Его считали автором политического памфлета, историком позитивистского плана, вынужденным сторонником принципата — таков лишь весьма неполный перечень различных оценок творчества этого великого историка[206].

Возможно и еще одно толкование. Высокопоставленный представитель траяновской элиты, Тацит, несомненно, был абсолютно лоялен и к Империи, и к императорской власти, и к самому Траяну, а потому ему была доверена ответственная роль человека, который мог дать полную, исчерпывающую оценку предшествующего почти столетнего периода, столь важного для того времени, в которое он жил, и осмелиться сказать то, что не могли и не решались сказать другие (Tac. Ann., I, 30). Тацит должен был стать для Империи I–II вв. н. э. тем, чем стал Ливий для истории республики, ему предстояло обобщить всю предшествующую традицию, в том числе, и оппозиционную, и дать оценку эпохе, сыгравшей столь роковую роль в истории Империи. Тацитовские образы, равно как и вся его концепция, часто подвергались критике в современной историографии, временами, быть может, и вполне обоснованной, однако в самой античной историографии этого не было. Светоний, Дион Кассий и бревиаторы IV в. н. э. никогда не пытались реабилитировать ни Калигулу, ни Нерона, все они не любили Тиберия и сдержанно относились к Клавдию, а Тацит навсегда заслужил репутацию великого историка, которого римляне считали непогрешимым.

Центральной темой больших сочинений Тацита оказывается тема императора и сената, имперской политики и республиканской традиции. Образы императоров у Тацита — одни из самых ярких в римской литературе — волевой, жестокий и лицемерный Тиберий, глупый и безвольный Клавдий и, наконец, жуткий образ тирана Нерона, виновного и в пожаре Рима, и в репрессиях, и в гражданской войне. Вероятно, к этим образам можно было бы добавить Калигулу и Домициана, но у нас нет тацитовских описаний их правлений.

Сильнейшие инвективы против императоров привели к весьма распространенной точке зрения о республиканизме Тацита или, по крайней мере, о его оппозиционности принципату, однако его отношение к республике очень сложно. Для него это — далекое прошлое, а сама республика ассоциируется не только с древними добродетелями и победами, но и с гражданскими войнами, а потому принципат остается единственным выходом из создавшегося положения.

Тацит уважает сенатские традиции, но реальный сенат с его взаимным соперничеством, сервилизмом, лестью, трусостью, беспомощностью и доносительством не вызывает его сочувствия. Он явно сочувствует оппозиции, как активной (участники заговора Пизона), так и пассивной (стоики), равно как и невиновным жертвам режима, однако и они не являются его настоящими героями.

Более реальной альтернативой являются представители «третьей силы»[207], скромные, незаметные и честные люди типа Агриколы, работающие на Империю, ведущие ее войны и управляющие ее провинциями. Ему явно симпатичны правители типа Веспасиана, Тита и, конечно, Нервы и Траяна, сумевших соединить казалось бы невозможное, «принципат и свободу» (principatum et libertatem — Agr., 3) и тогда уйдут в прошлое и императоры-тираны с их репрессивным аппаратом, и их жертвы, а оппозиция будет сотрудничать с властью, как это уже делали философы-стоики.

Тацит писал о принципате I в. н. э. «всю правду», которая была настолько неприглядна, что его сочли противником принципата, каковым он не был, однако, как и Эпиктет, и его друг Плиний, он создавал (пусть «от противного») идеологию новой Империи, оставляя в прошлом правителей I в. н. э. Плиний это понимал: «Предсказываю — и предчувствие меня не обманывает, что исторические сочинения твои будут бессмертны» (Plin. Epist., VII, 37, 4).

В судьбе Плутарха, как бы это ни парадоксально звучало, есть много общего с Тацитом, а их труды, каждый по-своему, стали вершиной творчества своего времени.

Плутарх (46–120 гг. н. э.) был родом из беотийского города Херонеи. Будучи греком, он не мог рассчитывать на столь блестящую карьеру, как Тацит или Плиний, а его жизнь была спокойнее, чем жизнь Эпиктета и Диона Хризостома. Впрочем, он тоже происходил из состоятельной семьи, получил прекрасное образование в Афинах и Александрии и бывал в Риме, однако его жизнь была связана с Грецией. Плутарх был поклонником Сократа и Платона, читал лекции по философии и занимал высокие должности в своем родном городе и в Беотии.

Т. Моммзен назвал его «одним из самых обаятельных и начитанных, и, в то же время одним из самых популярных писателей Греции»[208]. «Он не пожелал по обычаю даровитых греков, — писал Т. Моммзен, — поступать на государственную службу или избрать профессорскую карьеру и остался верен своей родине, наслаждаясь вместе с любимой женой и детьми в кругу друзей мирной домашней жизнью в прекраснейшем смысле слова, довольствуясь теми должностями и почестями, которые могла предложить ему родная Беотия и пользуясь своим скромным наследственным состоянием»[209]. «В этом гражданине, — продолжает выдающийся немецкий историк, — мы видим образец истинного