Римская история и Плутарх - Алексей Борисович Егоров

войны. Вероятно, первым шагом на этом пути стала реабилитация Гракхов, и если традиция Ливия считала их виновниками гражданской войны (Liv. Epit., 58–59; Veil., II, 3, 6; De v. ill., 64–65), то Плутарх показал их честными и благородными реформаторами и патриотами, стремившимися к благу своей страны и проводившими реформы максимально безболезненным путем, тогда как вина за их гибель падала на их противников. Именно провал их реформ, а не само выступление, повел Рим по кровавому сценарию, которого могло бы не быть, если бы власти прислушались к их предложениям[212].

Происходит и частичная реабилитация Мария. Он предстает, прежде всего, как выдающийся полководец, отразивший опасное нашествие германцев, угрожавшее существованию Рима, однако его союз с демагогами, Сатурнином и Сульпицием, оказался губительным для Рима, а его честолюбие и жестокость привели к развязыванию гражданской войны (Plut. Mar., 30–34; 43–44), победителем в которой оказался Сулла, который (и здесь особенно ярко звучит параллель с Лисандром) своей победой и террором загнал общество в тупик и создал тяжелейший политический кризис, сделав ситуацию безысходной, а жертвами этой трагедии становились последующие герои. Сулла умер непобежденным, в отличие от Лисандра, который увидел крах своего «дела», но римский диктатор оставил этот крах в наследство своим преемникам.

Именно последние отодвинули Империю от «роковой черты». Перед нами проходят последний марианец Квинт Серторий, ставший вождем антиримского восстания, но всегда остававшийся патриотом Рима, и, возможно, именно он не дал преемникам Суллы продолжать его «дело» и заставил пойти на перемену курса (Plut. Sert., 9; 22; 25), верный сулланец Лукулл, предпочитавший, однако, служить Риму в войнах с внешним, а не «внутренним» противником (Plut. Luc., 42–44), что было характерно, вероятно, для многих сулланских полководцев. Здесь же появляется богач Красс, разбогатевший на проскрипциях Суллы, но понявший обреченность режима и пошедший на союз с оппозицией и, наконец, Гней Помпей (опять-таки замечательна параллель с Агесилаем), ставший главным наследником «дела Суллы», спасавший Империю в течение 30 лет (78–50 гг. до н. э.), но, в отличие от Агесилая, едва не погубивший ее в конце своей деятельности.

Плутарх провел и реабилитацию Цезаря. После времен Тиберия, Калигулы, Нерона и Домициана, господства «цицеронианства» в культуре и духовной жизни и усиления интереса к Катону и «катонизму» в политике, создавалась парадоксальная ситуация, когда основатели Империи, Цезарь и Август, переставали быть символами этой эпохи, и именно у Плутарха они снова стали тем, чем они были. Цезарь у Плутарха становится популяром и защитником народа, великим полководцем и политиком, сумевшим вывести Рим из кризиса и победителем в самой большой и успешной войне (Галльские войны), которые когда-либо вели римляне (Plut. Caes., 1; 15–16; 57–59). Вероятно, особенно важным является то, что Цезарь сопоставляется с Александром Великим как два главных героя античной истории, не лишенные недостатков, но возвышающиеся над всеми остальными.

Оставалась проблема его противников, и Плутарх попытался решить и ее. Цицерон оставался величайшим оратором, а в политике подчеркивалась не его вражда с Цезарем, а борьба против Катилины (Plut. Cic., 10–22), Клодия (ibid., 29–36) и Антония (ibid., 42–43), Катон оставался символом человеческой порядочности, борющимся с миром коррупции, подкупа, властолюбия и бесчестия (Plut. Cato, 44), трагически переживавшим гражданскую войну (ibid., 52–53), но, в конечном счете, ставшим его жертвой (Plut. Brut., 55–57). Такой же жертвой становился и Брут, втянутый в заговор ловким интриганом Кассием, но пошедший до конца и погибший в этой борьбе. И все же, в сопоставлении Диона и Брута звучит сомнение. Дион победил в открытом бою и стал жертвой заговора, в случае с Брутом все было наоборот (ibid., 57). Вставал и другой вопрос, можно ли сравнивать кровавый режим сиракузских тиранов с великой державой Цезаря (ibid., 53–57). В образах Цицерона, Катона и Брута угадываются образы Сенеки, Тразеи Пета и участников заговора Пизона, и здесь явной целью было примирение враждебных традиций.

Биография Антония, вероятно, показала другую идею, бессмысленность династических войн, когда талантливый военачальник, спасавший «дело Цезаря» в 44–42 гг. стал орудием в руках Клеопатры, и если в биографии Цезаря подчеркивалась его историческая правота, то теперь речь шла об историческом оправдании Октавиана Августа.

Плутарх делал то, что делали Цезарь, Август, Веспасиан и Траян в политике, а Вергилий, Тит Ливий и Тацит в литературе и историографии. Этой целью было закончить длившуюся более ста лет после своего окончания гражданскую войну, которая вплоть до его времени продолжала разъединять людей, принимая самые различные формы, от процессов об оскорблении величия до династической борьбы и провинциальных восстаний. Три выдающихся писателя добились своего: последующие поколения увидели эпоху Траяна через восприятие «Панегирика» Плиния Младшего, сложный I в. н. э. через труды Тацита, а гражданские войны I в. до н. э. через биографии Плутарха.

Приложение

Марк Лициний Красс,

бизнесмен и политик

Личность и политическая деятельность Марка Лициния Красса всегда вызывала немалый интерес исследователей, хотя в этом он как и при своей жизни, уступал своим более знаменитым современникам Цезарю, Помпею и Цицерону. «Было знамением времени, что посредственный офицер и политик, принимавший свою подвижность за энергию, а свою алчность за честолюбие, обладавший, в сущности, только колоссальным богатством и купеческим талантом завязывать связи — что такой человек, опираясь на всемогущество котерий и интриг, мог считать себя равным первым полководцам и государственным деятелям эпохи…»[213]. Заметим, что автор этих строк, Т. Моммзен, был одним из лучших в истории антиковедения мастеров политической и психологической характеристики, а его влияние на восприятие последующими поколениями античных образов сохраняется и по сей день. Уже в наше время, другой немецкий исследователь, Г. Хефлинг, написал о нем следующее: «Несмотря на то, что Красс мастерски умел завоевывать доверие людей услужливостью и обходительностью, сам он был также падок на лесть. Кроме того, этот исключительно тщеславный и корыстолюбивый человек ненавидел и презирал всех, похожих в этом на него самого»[214].

Интересно, что и после смерти Красса его опасения, что Цезарь и Помпей (а, возможно, и не только они) оттеснят его на обочину истории, полностью оправдались. Древность не любила политиков, не умевших или не желавших скрывать свои материальные интересы, а потому алчность Красса стала одной из важнейших составляющих его античного имиджа (Plut. Crass, 2; 32–33). В современной историографии за ним закрепились сразу несколько достаточно различных образов: жестокий палач Спартаковского восстания, воплощавший безжалостный империализм Рима и еще более уродливое и жестокое лицо римского рабовладения[215]; неудачливый, бездарный и даже заслуживающий известного сожаления полководец, погубивший римскую армию в месопотамских песках